Ледяная вода обжигала. Я плескала её в лицо пригоршнями, пока не онемели пальцы, но даже этот холод не мог вымыть из головы то, что засело там накрепко: тяжесть его ладони на моей талии, дыхание у затылка и те два слова, брошенные в темноту.

Когда я вернулась к костру, Коннол уже был на ногах. Он сидел на корточках у огня, подкармливая его ветками, и над маленьким походным котелком, пристроенным на камнях, поднимался пар. Услышав мои шаги, он обернулся и окинул меня быстрым взглядом, каким проверяют, всё ли в порядке, и, видимо, удовлетворившись осмотром, потянулся к котелку.

— Держи, — Он протянул мне глиняную кружку. Наши пальцы соприкоснулись на теплом боку всего лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы по руке снова прокатилась знакомая волна. — Шиповник и мята.

Я взяла кружку обеими руками и отпила. Отвар был горячим, с кислинкой шиповника и свежестью мяты, и от первого глотка тепло разлилось по груди, а от второго отпустило что-то в горле, что было стянуто с самого пробуждения.

— Ты всегда встаёшь раньше всех? — спросила я, усаживаясь напротив него у костра, на расстоянии вытянутой руки.

— Привычка, — ответил он, помешивая угли палкой. — В наёмничьем отряде кто встал последним, тот чистит котлы. Один раз почистишь и больше не проспишь.

— А кто заваривает отвар раньше всех, тот что получает?

— Благодарность красивой женщины, — ответил он с невозмутимым лицом, но уголок рта выдал его, дрогнув.

Я фыркнула в кружку, ощущая, как щёки обдаёт жаром, и пробормотала, не поднимая глаз:

— Льстец.

— Только по утрам, — отозвался он, и мы замолчали, и молчание это было лёгким, из тех, что не требуют слов, потому что слова только всё испортят.

Мы сидели друг напротив друга в серых сумерках, попивая горячий отвар, пока вокруг просыпался лагерь: кто-то кашлял, кто-то ворчал, Кормак, выбираясь из-под шкуры, наступил Лоркану на руку и получил в ответ такое ругательство, что с ближайшей ёлки сорвалась ворона и с возмущённым карканьем умчалась прочь.

И было в этом утре, в молчании вдвоём над кружками, в дыме костра и карканье вороны что-то, чему я по-прежнему отказывалась давать имя, но что грело вернее огня и шкуры.

Неделя после охоты пролетела в лихорадочной суете. Оленину разделали, засолили, часть закоптили. Эдин закончил подпорку и взялся за конюшню, ворота которой держались, казалось, на одном упрямстве.

На восьмое утро, хмурое, с низкими рваными тучами, из которых то и дело сыпалась колючая крупа, я объявила, что еду в деревни. Кормак и Фергал ждали решения по полю уже вторую неделю, и оттягивать дальше было нельзя.

— Еду с тобой, — сказал Коннол, голосом нетерпящим возражения, и я не стала спорить, он имел полное право объезжать владения нашего туата.

Дорога вилась вдоль реки, берега которой, скованные тонким льдом, поблёскивали тускло, как старое олово. Лошади шли бок о бок, и копыта печатали в подмёрзшей грязи ровные парные следы.

— Расскажи про этих двоих, — попросил Коннол, когда за пригорком показались первые крыши. — Из-за чего грызутся?

— Поле у реки. Оба утверждают, что земля их, и оба, скорее всего, не врут: границы сдвигались столько раз, что никто уже не помнит, где чей плуг коснулся первым.

— Раздели пополам, — пожал он плечами. — Дело с концом.

— И получишь двух врагов вместо двух просителей. Каждый решит, что обделён. Дели хоть по волоску, обиженным окажется тот, кому достался потоньше.

Коннол хмыкнул, но промолчал.

Кормак и Фергал ждали у околицы. Стояли по разные стороны дороги и зыркали друг на друга с такой яростью, что воздух между ними, казалось, потрескивал. Они повели нас через замёрзшую луговину, перешагивая через кочки, и всю дорогу говорили одновременно, перебивая друг друга, тыча руками в разные стороны и призывая в свидетели, то покойных дедов, то самих богов.

Поле оказалось не таким уж большим: длинная полоса пахотной земли, вытянувшаяся вдоль воды, ограниченная с одной стороны старым оврагом, с другой — заболоченной низиной. Земля хорошая, чёрная, жирная, из тех, что родят щедро, и понятно было, почему оба старика вцепились в неё мёртвой хваткой.

Но мой взгляд зацепился за другое. Там, где овраг подступал к реке, русло сужалось, образуя каменистый порог, и вода перекатывалась через него с таким напором, что брызги намораживали на ветках прибрежного ивняка причудливые ледяные кружева.

— Что здесь? — спросила я. — Мельница стояла раньше?

Оба замолчали на полуслове. Переглянулись и впервые за утро посмотрели друг на друга не с ненавистью, а с удивлением.

— Была когда-то, — пробурчал Фергал, почёсывая затылок. — Ещё при деде. Каменный жёрнов, деревянное колесо. Потом сгнила, чинить некому стало.

— Место доброе, — подтвердил Кормак нехотя. — Течение крепкое, падение есть. Мельница встала бы ладно.

— Вот что я решаю, — сказала я. — Поле остаётся общим. Не твоим, Кормак, и не твоим, Фергал. Одним на двоих. Пашете вместе, засеваете вместе, урожай делите поровну.

Оба раскрыли рты, и я подняла руку.

— Взамен вы ставите мельницу. Здесь, на этом месте. Камни, дерево, руки — всё общее. Когда заработает, она будет молоть зерно для вашей деревни и для соседних. Плату за помол делите пополам.

Кормак вперился в порог, потом в поле, потом снова в порог, и я видела, как за его прищуренными глазами, со скрипом, словно ржавые шестерёнки, проворачиваются мысли. Фергал открыл рот, закрыл, открыл опять.

— А если он... — начал было, ткнув пальцем в соседа.

— Если кто-нибудь из вас попробует обмануть другого, — перебила я, — заберу и поле, и мельницу себе. Обоим ясно?

Жадность сдалась первой: мельница — живые деньги каждый месяц, не один урожай. Гордость сопротивлялась дольше, но когда Кормак, шумно выдохнув, протянул ладонь, Фергал стиснул её так, что оба скривились.

— Вот и славно, — бросила я, разворачиваясь к лошади.

Когда отъехали достаточно далеко, Коннол негромко рассмеялся.

— Ты только что заставила двух людей, которые ненавидят друг друга всю жизнь, пожать руки и взяться за общее дело.

— Я заставила их считать деньги вместо обид. Ненавидеть они не перестанут, но мельница нужнее вражды. Полгода проработают бок о бок, таская камни и ругаясь из-за каждой доски, и либо убьют друг друга, либо станут друзьями.

— Я бы поставил на первое, — задумчиво протянул он. — Но ты пока не ошибалась ни разу.

— Ошибалась, — возразила я тихо. — Просто ты не видел.

Он посмотрел на меня пристально, и я отвернулась к дороге, потому что в его взгляде было слишком много вопросов, на которые я пока не готова была отвечать.

Вернулись к закату. Солнце уже опускалось за дальний лес, окрасив небо над верхушками елей в густое, тёмное золото. У восточной стены Эдин с помощниками возился с новой балкой, и я остановилась посмотреть. Коннол постоял рядом, потом, ни слова не говоря, стянул плащ, закатал рукава и шагнул к тяжеленному бревну, которое двое мужчин безуспешно пытались вставить в паз.

— Подержать?

Эдин мотнул головой. Коннол взялся, и балка, словно почуяв третью пару рук, встала на место с глухим, увесистым стуком.

— Крепче жми, — буркнул Эдин. — И подай клин, у ноги.

— Этот?

— Длинный, с обтёсанным концом. Ты что, клин от полена не отличишь?

Я стояла поодаль, наблюдая. Рубаха на Конноле промокла от пота, несмотря на холод, прилипла к спине, обтягивая мышцы, которые ходили под тканью, как тугие канаты. А когда он потянулся за следующей балкой, ткань задралась, и я увидела шрамы. Целая карта чужой боли, вырезанная на коже вдоль лопаток и поперёк рёбер. Длинный, узкий рубец тянулся от левого плеча почти до поясницы, белый на загорелой коже. Рядом круглое, вдавленное пятно, след от ожога или наконечника стрелы. Ниже — россыпь коротких параллельных полос, словно кто-то когда-то полосовал его спину с нечеловеческой аккуратностью.