Он обернулся, почуяв мой взгляд, и лицо его на мгновение стало закрытым, жёстким, как ставня, которую захлопнули на засов. Потом одёрнул рубаху и вернул себе обычную невозмутимость.

— Наёмничья жизнь, — бросил он коротко. — Не всё было весело.

Я промолчала. Эти шрамы — запертые комнаты, и ключи от них он отдаст, когда будет готов или не отдаст никогда. Отвернулась первой и пошла к кухне, унося с собой увиденное.

Вечером он пришёл с картой и кувшином, как повелось. Расстелил телячью кожу на столе, придавил край подсвечником и, наливая мне вина, заговорил о деле.

— Дугал просит за следующую партию зерна на треть дороже, жадная его торгашеская душа, и надо решать, платить или искать другого поставщика.

— Платить, — сказала я, отпивая из кружки. — Зима в разгаре, другого поставщика до весны не сыщешь, и Дугал это знает. Но пусть Орм скажет ему вот что: если сейчас он скинет цену до прежней, мы подпишем с ним договор на весь следующий год. Будем брать у него зерно каждый сезон, по средней цене, без торга. Для торговца постоянный покупатель, который платит исправно, дороже одной задранной наценки.

— Привязать его к себе длинным поводком вместо того, чтобы грызться за каждый медяк.

— Именно. Жадный человек, которому пообещали долгую сытую торговлю, уступчивее жадного человека, которого пытаются обобрать прямо сейчас.

Он хмыкнул, откинулся назад и посмотрел на меня с прищуром, который я уже научилась узнавать — наклон головы, пауза, едва заметное движение губ, будто он пробует мои слова на вкус.

— Тебя бы в наёмничий отряд, — пробормотал он, будто размышляя вслух. — Через месяц ты бы командовала, а через два весь юг платил бы тебе дань.

— Я предпочитаю мельницы и коптильни. Меньше крови, больше толку.

— Это ты так думаешь, потому что ещё не видела, как наёмные капитаны грызутся за жалованье. Крови там столько же, просто она на бумаге.

Разговор перетёк к мельнице, которую Кормак и Фергал обещались начать ладить, как только земля чуть оттает, потом к рыбакам, которым нужны новые сети, потом к Эдину, который просил железа на скобы для конюшенных ворот. Обычные дела, от которых по комнате разливалось тепло, какое бывает, когда двое людей думают в одну сторону и не тратят сил на то, чтобы перетягивать друг друга.

Карту скатали, дела кончились. Кувшин стоял почти нетронутый, свеча оплыла до огарка, и в какой-то момент я заметила, что мы давно молчим, но молчание это было уютным.

— Знаешь, чего мне не хватало на чужбине больше всего? — спросил он негромко. — Не дома, не отца, не этих стен. Вот этого. Сидеть вечером напротив кого-то и молчать так, чтобы молчание не давило.

Я хотела ответить что-нибудь лёгкое, необязательное, но слова застряли где-то на полпути, потому что он поставил кружку на стол и подался вперёд, медленно, будто давая мне время отодвинуться. Расстояние между нами, и без того невеликое, сократилось до ладони, до ширины пальца, и я видела каждую его ресницу, тёмный ободок вокруг радужки, и не отодвинулась…

Разрушили это хрупкое мгновение три резких удара в дверь. Коннол отшатнулся, рука привычно легла на пояс. Я поднялась, чувствуя, как колотится сердце, и отворила.

На пороге стоял Брэндан. Лицо серое, на скулах ходили желваки.

— Госпожа. Господин. На южном тракте отряд. Конных не меньше полусотни. Будут здесь через три дня.

Три дня, отпущенные нам дозорным, пролетели в лихорадочной, злой суете, от которой к вечеру гудели ноги, ломило поясницу и хотелось лечь на пол и не вставать до весны. Полсотни всадников на южном тракте — это могло означать что угодно: набег, разведку боем, проезжего риага, торговый обоз с охраной, и пока мы не знали наверняка, готовиться следовало к худшему.

Коннол взялся за оборону, и за двое суток башня ощетинилась, как ёж, которому наступили на хвост. Дозоры удвоили, на южной башенке сложили сигнальный костёр, готовый вспыхнуть по первому знаку; наёмники проверяли оружие, правили затупившиеся клинки, считали стрелы. Орм с Финтаном объезжали ближние деревни, предупреждая старост, чтобы прятали скот и держали людей наготове. Эдин, осипший от крика и ругани, гонял работников на восточной стене, которая, подпёртая свежими балками, выглядела теперь не как умирающий старик, а скорее как старик, которому дали костыль и велели держаться, — не бог весть какое утешение, но лучше, чем ничего.

Я занималась припасами, потому что если дело дойдёт до осады, голод убьёт нас раньше мечей. Бриджит, поджав губы и ни слова не говоря, перетащила всё мясо из коптильни в погреб, пересчитала бочки с солониной, мешки с мукой и крупой, прикинула, на сколько хватит, и выдала мне цифру таким тоном, каким лекари сообщают родне, что больной протянет недолго. Мойра помогала, таская вёдра и мешки, и при этом бормотала молитвы старым богам, путая слова от волнения, а Уна молча точила кухонные ножи, и по лицу её, сосредоточенному и спокойному, было видно, что она готовится не к стряпне.

На третье хмурое и промозглое утро, дозорный с южной башенки заорал так, что во дворе шарахнулись лошади:

— Вижу их! Идут по тракту!

Я стояла у ворот, уже одетая, застёгнутая, с мечом на поясе, и Коннол стоял рядом, и мы переглянулись коротко, без слов, потому что за эти два дня всё было сказано, обговорено и решено, и оставалось только ехать и смотреть в лицо тому, что надвигалось с юга.

Через четверть часа мы выехали из ворот: семеро его, семеро моих, считая Финтана, и Орма. Остальные защитники остались в башне с приказом запереть ворота и не открывать, пока не услышат условный сигнал.

Ноябрь снова показал свой переменчивый нрав: снег, выпавший позавчера и уже почти стаявший, сменился мелкой ледяной моросью, от которой плащи промокали насквозь, а дорога превращалась в бурое месиво, хлюпавшее под копытами. Небо висело низко, набрякшее и тяжёлое, обещая к вечеру что-то скверное, и в этом промозглом полумраке, в котором даже вороны жались к деревьям, не желая летать.

Минут через двадцать чужой отряд показался на тракте, вынырнув из-за пологого холма. Я привстала в стременах, вглядываясь. Дозорный ошибся, всадников оказалось не полсотни, а от силы полтора десятка, хотя в сумерках, на расстоянии, обозная телега с лошадьми вполне могла показаться неопытному глазу целой колонной. Пятнадцать человек, при мечах и копьях, в добротных плащах, подбитых мехом, и с гружёной телегой в хвосте.

Я выдохнула, ощущая, как чуть отпускает железный обруч, стянувший рёбра с того момента, как Брэндан выпалил своё «полсотня», но расслабляться не спешила, потому что пятнадцать вооружённых чужаков у твоих ворот, тоже не повод для радости.

Коннол, ехавший рядом, чуть подался вперёд, вглядываясь в приближающийся отряд, и вдруг я заметила, как что-то изменилось в его лице, как напряжение, стянувшее скулы, слегка отпустило, сменившись выражением настороженного узнавания.

— Я знаю этот стяг, — пробормотал он, прищурившись. — Синий с серебряным вепрем. Это Торгил. Северянин, его земли граничат с нашим туатом на западе. Отец торговал с ним скотом.

— Друг или враг? — спросила я коротко.

— Сосед, — ответил Коннол после паузы, произнеся это слово с осторожностью, с какой берут в руки чужого пса, вроде бы не злого, но мало ли. — Он из тех, кто никогда не бьёт первым, но всегда оказывается рядом, когда добыча падает.

Отряды сблизились на расстояние полёта стрелы и остановились, разглядывая друг друга с настороженной вежливостью, с какой встречаются вооружённые люди на ничейной земле, когда ещё не ясно, чем всё закончится. Из чужой колонны выехал вперёд всадник на сером жеребце: крупный, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с густой светлой бородой, заплетённой в две косицы на северный манер, и обветренным, красным от мороза лицом.

— Клянусь всеми богами! — загремел он басом, и голос его прокатился по раскисшему тракту. — Коннол! До меня доходили слухи, что ты давно покинул этот мир, сгинул на чужбине, сложил голову за какого-то южного короля, который и имени-то твоего не запомнил!