Стрела ударила Коннола в правое плечо.

Я не видела, откуда она прилетела, только услышала глухой, тупой звук, с каким наконечник пробивает кольчугу и входит в плоть, и увидела, как Коннол дёрнулся, пошатнулся, перехватил меч в левую руку и продолжил рубить, стиснув зубы так, что на скулах проступили белые пятна. Из-под кольчуги по правому боку побежала тёмная полоса, быстро пропитывая ткань рубахи.

— Коннол ранен! — крикнул кто-то внизу, и крик этот, разнёсшийся по двору, ударил по людям сильнее, чем вражеский таран по стене, потому что раненый командир — это надломленное древко знамени, которое ещё стоит, но может рухнуть в любой момент.

Я сбежала со стены, перепрыгивая через ступени, пронеслась через двор, уворачиваясь от суетящихся людей и летящих искр от кузни, где кузнец, плюнув на всё, ковал наконечники для стрел прямо в разгар боя, и добралась до прохода у ворот, где Орм уже оттаскивал Коннола за частокол, а Финтан, заступив на его место, принял на себя очередную волну.

Коннол сидел, привалившись к столбу частокола, бледный, с закушенной до крови губой, правая рука висела плетью. Стрела торчала из плеча, пробив кольчугу у самого края наплечника, и вокруг древка расплывалось тёмное, мокрое пятно.

— Вытащи, — прохрипел он, глядя на меня мутнеющими глазами. — Обломай древко, потом вытащишь наконечник. Не первый раз.

— Сиди смирно, — огрызнулась я, присев рядом и обламывая древко одним резким движением, от которого он зашипел сквозь зубы и побелел ещё сильнее. Наконечник сидел неглубоко, кольчуга приняла на себя основную силу удара, но рана кровоточила обильно, и вокруг входного отверстия кожа уже начинала багроветь, припухать, наливаясь нехорошим, тёмным жаром.

— Орм, — бросила я, зажимая рану куском ткани, оторванным от собственной рубахи, — отведи его в башню. Позови лекарку. Если будет рваться обратно, свяжи.

— Киара, — Коннол попытался подняться, но Орм положил ему руку на здоровое плечо и усадил обратно с такой мягкой непреклонностью, с какой усаживают детей.

— Она права, господин, — буркнул Орм. — Один раненый командир на поле — это знамя. Мёртвый командир — это поражение. Пойдём.

Коннол посмотрел на меня, и в глазах его, затуманенных болью, я прочла злость, бессилие и отчаянную просьбу одновременно: держи. Держи, пока меня нет. Держи, потому что если ты не удержишь, всё кончится.

— Иди, — сказала я ему, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к стене. — Я справлюсь.

Я вернулась на стену.

Бой продолжался, тяжёлый, вязкий, кровавый. Без Коннола у ворот «горло» держалось на Финтане, который рубился молча, зло, с белым, перекошенным лицом, и на людях рядом с ним, которые дрались уже не за туат и не за риага, а за собственные жизни, потому что отступать было некуда. Я командовала лучниками, охрипнув до свиста, перебегая от бойницы к бойнице, распределяя последние стрелы, которых оставалось всё меньше, и когда стрелы кончились совсем, велела швырять камни, и женщины из деревень, которых я поставила на стены вместо лучников, таскали булыжники из куч, заготовленных Эдином, и швыряли вниз, на головы штурмующих, и крик стоял такой, что от него закладывало уши.

К полудню атака захлебнулась. Торгил отвёл людей на холм, и мы увидели, как они уходят, грязные, окровавленные, волоча раненых, и у рва, у южной стены, у ворот остались лежать тела, десятки тел, в мокрой глине, в кровавой каше из грязи и снега, и Эдинова стена стояла, забрызганная кровью и смолой, непоколебимая, как сам Эдин, который сидел внизу, привалившись к своей кладке, и бормотал:

— Я же говорил. Дуб не подведёт. Говорил ведь...

Мы выдержали первый удар. Но Коннол лежал в башне с пробитым плечом, и рана, которая при обычном наконечнике затянулась бы за неделю, багровела и опухала с неестественной быстротой, и когда лекарка, старая Бриана из деревни, осмотрев рану, подняла на меня глаза, в них я прочла то, чего боялась больше всего.

— Яд, госпожа, — прошептала она. — На наконечнике был яд.

Жар начался к вечеру.

Коннол лежал в моих покоях, на кровати, которую мы делили последние ночи, и его лицо, бледное до синевы ещё час назад, теперь наливалось нездоровым румянцем, как наливается тёмным цветом яблоко, тронутое гнилью изнутри. Бриана, сгорбившись над раной, снимала припарку за припаркой, меняя пахнущие полынью и мёдом тряпицы на свежие, и каждый раз, обнажая рану, качала головой всё тяжелее. Плечо вокруг входного отверстия вздулось, побагровело, и от раны по коже расползались тёмные прожилки, похожие на корни дерева, растущего внутрь.

— Яд мне незнаком, госпожа, — прошептала Бриана, отведя меня в сторону и вытирая руки о передник, на котором остались бурые пятна. — Не волчий корень, не тис, не белена. Что-то южное, привозное. Я делаю что могу — вытягиваю гной, пою отварами, но если к утру жар не спадёт...

Она не договорила.

— Делай что можешь, — сказала я, стиснув зубы так, что заломило челюсть, и вышла, потому что если бы осталась ещё на минуту, голос бы меня выдал, а голос риага не имеет права дрожать, когда за стенами стоит враг.

Я спустилась в общий зал, где у очага сидели те, кто ещё мог сидеть: Финтан с перевязанной головой, Орм, единственный из всех не получивший ни царапины, Кормак с рассечённой скулой, заклеенной полоской промасленного льна, Лоркан, баюкавший левую руку, вывихнутую в бою и вправленную обратно Брианой с такой силой, что он, по собственному признанию, заорал громче, чем когда на него бежали с тараном. Ещё человек двадцать, побитых, усталых, перепачканных кровью и грязью, с потухшими глазами людей, которые ещё не поняли, живы они или нет.

Они подняли головы, когда я вошла, и в этих взглядах, обращённых ко мне, я прочла одно: что дальше?

— Коннол ранен, но жив, — сказала я ровно, останавливаясь у очага. — Бриана при нём. А пока он лежит, командую я.

Никто не возразил. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Финтан кивнул, Орм кивнул, Кормак кивнул, и в этих трёх молчаливых кивках было больше доверия, чем в любой клятве на священных камнях.

— Финтан, — я повернулась к нему, — сколько у нас боеспособных?

— Тридцать восемь, госпожа, считая меня, если не считать тех, кто стоит на ногах, но толку от них, как от козла шерсти. — Он потрогал повязку на голове и поморщился. — Ещё человек десять из деревенских, которые могут швырять камни и таскать котлы. Женщины тоже просятся, некоторые.

— Пусть просятся. Ставь всех, кто держит руками что-нибудь тяжелее ложки. Стрелы?

— Стрел нет, — буркнул Кормак мрачно. — Последние расстреляли к полудню. Я послал мальчишек собирать вражеские с поля, натаскали три десятка, половина с погнутыми наконечниками. Кузнец правит, но к утру будет от силы сотня.

— Сотня, — повторила я, прикидывая в уме. — Ладно. Значит, бережём каждую. Стрелять только наверняка, только по моей команде. Камни, смола, кипяток — всё, что можно лить и швырять сверху. Эдин!

Эдин, дремавший в углу, привалившись к стене и обняв свой молот, как ребёнок обнимает куклу, встрепенулся и уставился на меня мутными от усталости глазами.

— Южная стена. «Горло» завалено телами. Нужно расчистить до утра и укрепить подмостки, они расшатались от смолы.

— Сделаю, — просипел он и, кряхтя, поднялся, прихватив молот.

Я распределила людей на ночные дозоры, удвоив посты на южной и восточной стенах, приказала зажечь костры вдоль рва, чтобы ночная вылазка Торгила не застала нас врасплох, и послала Мойру проверить запасы воды в башне, потому что колодец за день работал на износ, поя и раненых, и здоровых, и скотину, согнанную во двор.

Потом поднялась к Коннолу.

Он метался. Шкуры сбились в ком у изножья, рубаху, промокшую от пота, Бриана разрезала и сняла, чтобы не мешала, и он лежал голый по пояс, с перевязанным плечом, и его тело, покрытое шрамами и блестящее от испарины, то и дело сотрясала крупная дрожь, от которой скрипели доски кровати. Глаза его были открыты, но не видели меня, смотрели куда-то сквозь потолок, в бред и жар, и губы шевелились, выталкивая слова, которые я разбирала с трудом, наклонившись к самому его лицу.