— Смешное? Ладно, — он откинулся назад, подпирая голову рукой. — Был у нас один воин, Шон. Здоровый, как бык, сильный, как два быка, и настолько же умный. Так вот, однажды на южных островах нам заплатили за службу бочкой вина и стадом коз. Шон решил, что коза — это примерно то же, что собака, только с рогами, и попытался одну приручить. Назвал её Мэйв, таскал ей хлебные корки, разговаривал с ней по вечерам…

— Разговаривал? — переспросила я, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке.

— Да, учил всякому, — подтвердил Коннол серьёзно, хотя глаза его смеялись. — Шон очень нежный малый, просто прячет это за скверными манерами. Так вот, Мэйв слушала-слушала, а потом, в одну прекрасную ночь, сожрала его сапоги, обе портянки и ремень от штанов, а наутро, когда Шон, босой и придерживая штаны руками, попытался её поймать, боднула его в причинное место с такой силой, что он неделю ходил враскоряку, а весь отряд, лежали на земле и выли от хохота.

Я рассмеялась в голос, запрокинув голову и зажмурившись. И смех этот вырвался из меня, как вода из прорванной плотины, неудержимо и радостно, потому что я не смеялась так давно, наверное, целую вечность, с тех пор, как очнулась в чужом теле. Из глаз брызнули слёзы, и я не могла остановиться, всхлипывала, утирала щёки тыльной стороной ладони и снова начинала смеяться, представляя себе здоровенного Шона, босого, с козой, с которой он вёл ученые беседы.

Когда я наконец затихла, шмыгая носом и вытирая мокрые глаза, и обернулась к Коннолу, он смотрел на меня. Молча, не улыбаясь, с таким выражением лица, от которого смех мой оборвался, и внутри разом стало горячо и тесно.

— Что? — спросила я севшим голосом.

— Ничего, — ответил он тихо. — Просто хотел запомнить.

Я отвернулась, потому что если бы продолжала смотреть ему в глаза, я бы сделала что-нибудь глупое, непоправимое, из тех вещей, которые потом невозможно списать на эль и усталость.

Ночь навалилась быстро, безлунная, с тяжёлыми тучами, повисшими над верхушками деревьев так низко, что казалось, протяни руку и зачерпнёшь пригоршню мокрой ваты. Костры горели ровно, люди укладывались на лапник по трое-четверо, накрываясь плащами, шкурами и всем, что удалось найти. Я видела, как Кормак и Лоркан улеглись рядом, бок о бок, натянув на двоих одну шкуру, и ни один из них даже не поморщился, потому что в лесу, у костра, когда от земли тянет холодом, а от неба сыростью, деление на «своих» и «чужих» теряет всякий смысл.

Я расстелила свою шкуру на лапнике поближе к костру, сняла пояс с ножом, положив его под руку, и улеглась на бок, натянув плащ до подбородка.

Коннол расстелил свою шкуру рядом, в полушаге, может, чуть ближе, и улёгся молча, заложив руку под голову. Я повернулась лицом к костру, спиной к нему, и уставилась на пляшущие языки пламени, которые лизали поленья, рассыпая в темноту снопы искр. За спиной было тихо, только мерное дыхание, и шорох плаща, когда он устраивался поудобнее.

— Коннол, — окликнула я шёпотом, не оборачиваясь.

— М?

— Кто в дозоре?

— Финтан и Брэндан, — ответил он, и я уловила в его голосе тень усмешки. — Если до утра не поубивают друг друга, считай, мы победили.

— А если поубивают?

— Тогда сэкономим на завтраке.

Я фыркнула в плащ и услышала, как он тоже усмехнулся. За ельником ухнула сова, костёр стрельнул искрой, и тишина снова сомкнулась вокруг нас.

— Спи, — сказал он.

— Сплю, — соврала я.

Заснуть не получалось. Костёр потихоньку оседал, теряя силу, и тепло от него, поначалу щедрое, отступало, будто отлив, оставляя меня на берегу, открытую сырости и ветру. Я свернулась калачиком, подтянув колени к груди и засунув руки между бёдрами, и стиснула зубы, чтобы не стучали, но через четверть часа дрожала уже всем телом, мелко и противно, как загнанный пёс, и зубы предательски выбивали дробь, которую я не могла унять ни силой воли, ни злостью на собственную слабость.

— Киара, — раздалось за спиной, в голосе Коннола не было и тени сонливости, и я поняла, что он тоже не спал, лежал и слушал, как я мёрзну, и ждал, давая мне время самой принять решение, которое мы оба знали правильным. — Ты дрожишь, ложись ближе.

— Я в порядке.

— Посмотри вокруг. Все лежат по двое, по трое. Это лес, Киара, а не спальня. Давай без глупостей.

— Это не глупость, это...

— Это упрямство, от которого завтра будет лихорадка, — перебил он, и я услышала, как он приподнял край своей шкуры, приглашая. — Я не кусаюсь. По крайней мере, без предупреждения.

Если бы он сказал это серьёзно, я бы, наверное, спорила до рассвета. Но от этого «без предупреждения», брошенного с такой будничной сухостью, что-то внутри меня сдалось. Я молча перекатилась назад, к нему, волоча за собой шкуру, и Коннол, ничего больше не говоря, набросил поверх свой плащ и край меха, так что мы оказались в подобии гнезда, укрытые двойным слоем, под которым мгновенно стало теплее, словно кто-то подбросил дров в погасший очаг.

Он лежал на боку, лицом к моему затылку, и я чувствовала его жар всем телом, от лопаток до поясницы, щедрый, будто в нём горела собственная печь, которая не знала усталости. Его тёплое дыхание касалось моего затылка, чуть щекочущее волоски на шее, и от каждого выдоха по коже пробегала волна мурашек, которая не имела ничего общего с холодом.

Он не обнимал меня, не прижимался, не пытался закинуть руку или придвинуться ближе. Просто лежал рядом, на расстоянии ладони, и это расстояние, эта узкая полоска воздуха между его грудью и моей спиной, казалась мне одновременно непреодолимой пропастью и невыносимо тонкой преградой, которую можно было уничтожить одним движением.

Дрожь унялась медленно, уступая место обволакивающему теплу, от которого расслабились окаменевшие мышцы и начали тяжелеть веки. Я лежала, вслушиваясь в его дыхание за спиной, и в треск догорающего костра, и в далёкий крик ночной птицы, и в стук собственного сердца, которое колотилось часто и гулко, вразнобой с его ровными, глубокими вдохами.

— Киара, — прошептал он.

— Что?

— Ты всё ещё дрожишь.

— Это не от холода, — сказала я раньше, чем успела остановиться, и зажмурилась, проклиная собственный язык, который, очевидно, подчинялся не мне, а какой-то другой женщине внутри меня, той, что хотела придвинуться ближе и перестать притворяться.

Он промолчал. Долго, так долго, что я решила — он заснул. А потом произнёс, совсем тихо, куда-то в мои волосы:

— Я знаю.

И больше ничего. Ни движения, ни попытки сократить расстояние. Просто два слова, признавшие то, что мы оба чувствовали, и оставившие это лежать между нами, как непочатый кувшин вина — не открытый, но и не убранный со стола…

Проснулась я до рассвета, когда небо над верхушками елей только-только начало наливаться мутной, розоватой полосой, и первое, что почувствовала, ещё не разлепив глаз, — тепло. Такое тепло, какого не было ни одной ночи в этом мире, ни в бараке на гнилой соломе, ни в покоях башни под медвежьей шкурой, и я несколько мгновений просто лежала, не шевелясь, впитывая это ощущение всем телом.

Моё тело, повинуясь древнему звериному инстинкту, который умнее любого рассудка, само нашло источник тепла и прижалось к нему, и теперь я лежала, свернувшись калачиком, вжавшись спиной в его грудь, и его тяжёлая рука покоилась на моей талии поверх плаща, а подбородок касался макушки, и каждый его выдох, ворошил волосы у меня на затылке.

Я осторожно выскользнула из-под его руки, стараясь не потревожить, и поднялась на ноги, кутаясь в плащ и чувствуя, как холод мгновенно вцепился в те места, где только что было его тепло. Коннол шевельнулся во сне, рука его, потеряв опору, упала на шкуру, пальцы сжались, будто ища что-то. Я замерла, глядя на его лицо: без привычной настороженности, с мягкой линией приоткрытых губ и прядью волос, упавшей на лоб. Секунду спустя я заставила себя отвернуться. Подбросив веток в затухающий костер, я направилась к ручью.