— Говори же, — снова поторопила она.
— Ладно… Я никогда не думал… — он отвел глаза, оглядел шумный зал и снова взглянул на нее. Его лицо светилось.
— Никогда не думал, что могу влюбиться, — закончил он. Голос срывался, словно у подростка. — А если и влюблюсь, думал, это будет дочь знатного вельможи, с приданым, из тех, кого подбирала моя матушка; может, даже дочь графа… Никогда не думал, что способен влюбиться в женщину-солдата, Аш, в темноглазую женщину с серебряными волосами, которая вместо платьев носит латы…
Он задохнулся. Аш, чувствуя, как в груди разгорается огонь, глядела ему в глаза. Влюблен, ясно как день. Все лицо преобразилось.
— Я… — У нее тоже сорвался голос.
— Моих владений уже не вернуть. Я — священник, и мне предстоит жить на даяния верующих. Даже если мне когда-нибудь и дадут позволение жениться… Она на меня и не посмотрит, верно? Такая женщина?
— Может, и посмотрит… — Аш поймала его взгляд. Ладони у нее вспотели, в пальцах бегали мурашки, все тело обмякло. Пойманная врасплох, она только и могла подумать:
«И как я не понимала, что только об этом и мечтаю?»
— Может, и посмотрит, — повторила она, не смея коснуться его руки. — Не знаю, что тебе сказать, Фернандо. Ты ведь не хотел на мне жениться, тебя заставили. А я хотела обладать тобой, но ты мне не нравился. А теперь — не знаю. Ты вернулся такой… — Она махнула рукой на его рясу. — И это я могу уважать, хоть и не верю, что тебе и вправду удастся хоть кого-нибудь убедить…
«Это я могу уважать», — повторила она про себя. Во всем теле разливалось легкое тепло.
— Фернандо, я с первого взгляда увидела, как ты изменился. Я не знаю. Даже если арианскнм священникам позволено жениться, мне-то по закону нельзя. Но… если ты хочешь попробовать начать заново… я согласна.
У нее кружилась голова. Нелегко вот так открыться. Она не сразу осознала, что Фернандо смотрит на нее с ужасом.
— Что? Что?
— О, зараза, — жалко пролепетала она. — Я не так поняла, да?
— О чем ты?
Она растерянно смотрела, как он переминается с ноги на ногу, шарит глазами по потолку, тяжело вздыхает…
— О господи, я все перепутал! Я не тебя имел в виду!
— Как не меня?
— Да, я сказал темноглазая, с серебряными волосами… — он с силой ударил себя кулаком по ладони. — О, черт, прости…
Аш ровно произнесла:
— Ты говорил не обо мне. Ты говорил о ней.
Он безмолвно кивнул. Аш ухватилась за стену, чтобы не упасть. Щеки горели. Горячий стыд смыл все, даже режущую боль в груди. Она готова была броситься вон из зала… куда? Головой вниз с крыши?
— О господи! — голос Фернандо дрожал от боли. — Я не подумал. Да, я о ней… о Фарис. Я хотел рассказать тебе, Аш. Мне в голову не пришло, что ты подумаешь…
— Да.
— Аш…
— Ничего не случилось, — дико проговорила она. — Ни хрена. Дерьмо! — Рука сама сжалась в кулак, другая прижалась к груди. — О, дерьмо! Фернандо, что в ней такого? Она тоже для тебя не подходит, она тоже солдат! Мы же с ней как отражения в зеркале!
Она осеклась, вспомнив свои остриженные патлы и изрезанные шрамами щеки. Когда она решилась украдкой бросить короткий взгляд в лицо Фернандо, то увидела, что он так же покраснел, как, должно быть, она.
— Мы одинаковые!
— Нет, разные. Я не знаю, в чем разница, — неуклюже пробормотал он, — но она есть.
— Ах, ты не знаешь, в чем разница? — почти взвизгнула Аш. — Не знаешь. Надо же! Так я тебе скажу, в чем разница, Фернандо. Ей не изуродовали лицо. Она никогда не знала бедности. Ее воспитывал лорд-амир. Ей не пришлось с десяти лет трахаться за деньги со взрослыми мужиками! Вот и вся разница. Она не испорчена, не то, что я!
Она долгую минуту смотрела ему в глаза наконец тихо проговорила:
— Я могла бы любить тебя. Сама не знала до этой самой минуты. А тебе лучше бы и вовсе не знать. Жаль.
— Аш, прости меня!
Она уже пришла в себя, привычно заслонилась высокомерным взглядом, загнала слезы поглубже в горло.
— Ну и как, ты ее уже поимел?
Густой багрянец поднялся по белой шее от высокого воротничка рясы до лба под капюшоном.
— Неужели нет?
— Она выехала навстречу королю-калифу, а на обратном пути вызвала меня, чтобы исповедаться. — Он глотнул, дернув кадыком. — Ей хотелось узнать, почему я, рыцарь, стал священником…
— И ты ее не трахнул?
— Нет! — на его лице вспыхнул гнев, но тут же сменился смущением, Фернандо провел рукой по волосам, взъерошив короткую прическу. — Как можно? Если я дорасту до ранга, в котором разрешается женитьба, тогда…
— Ты не во сне ли живешь?
— Я люблю ее!
— Мечту свою гребаную ты любишь, а не ее! — Аш сплюнула под ноги. — Ты думаешь, она кто: воительница на белом коне, которая ведет людей в битву, а сама не запятнала свои руки убийством? Ты думаешь, она так же добра, как прекрасна?
— Аш…
— Она такая же, как мы, Фернандо. Она тоже посылает людей на бойню. Я такая, ты был такой, и она тоже. Господи, да ты подумай хоть немного головой, а не своим мужским достоинством!
— Мне очень жаль, — он жалобно протянул к ней руку. — Я все испортил. Я не думал, что ты подумаешь, что я о тебе… Я думал, ты знаешь, что я…
Аш почувствовала, что пауза затягивается.
— Думал, я знаю, что ты и под страхом смерти ко мне не притронешься ?
— Да нет же! Я хотел сказать… — Фернандо беспомощно уставился в пол. — Не могу объяснить. Я видел тебя… Я и ее раньше видел… Просто на этот раз было… по-другому…
— А! Да заткнись ты на хрен!
Дрожа и горя от унижения, она пялилась в никуда, не замечая веселившихся солдат, не видя холодного потемневшего неба за узкой амбразурой окна.
«Теперь я знаю, что имеют в виду, когда говорят, что хочется сквозь землю провалиться!»
Тихо, но властно прозвучал рядом голос Фернандо:
— Ты тут ни при чем. Дело не в тебе. Я ненавидел тебя, но, Аш, ведь я не стал бы священником, если бы не ты. Я и не понимал, как много ты значишь для меня, я только сейчас понял, когда почувствовал, как тяжело мне причинять тебе боль. Да, я люблю ее. А ты для меня — как сестра или, может, друг…
С горькой иронией, почти со слезами, Аш пробормотала:
— Уж лучше пусть будет «друг», давай не будем припутывать сестер. Твоя сестрица, в отличие от тебя, не отказалась бы меня потрогать.
Он растерянно моргнул.
— Ладно, забудь. Не хочу больше об этом слышать.
— Хорошо.
Помолчав немного, Аш спросила:
— Она знает?
— Нет.
— Поклоняешься издали, на манер трубадуров?
Он снова покраснел:
— Может, это и к лучшему. Я довольно неловок, верно? Я ведь просто хотел извиниться перед тобой и рассказать, что со мной происходит. Аш, я совсем не хотел тебя обидеть.
— Когда хотел, тебе это хуже удавалось.
— Понимаю. Что я могу сказать.
— Да что тут скажешь? — она вздохнула. — Как говорится, так уж вышло. Фернандо, ты лучше промолчи, если тебе придет в голову что-нибудь сделать, ладно?
— Ладно.
Она отвернулась от него, глядя на своих людей. Ее охватило желанное отупение, приглушившее обиду, гнев и боль. Пролетела легкая мысль: «Слишком больно об этом думать», и на смену ей пришла другая: «Все это не стоит того, чтобы так заводиться».
Аш стиснула зубы, чтоб не расплакаться.
— Раньше лучше получалось, — заметила она про себя.
— Что?
— Ничего.
Она еще не успела справиться со своим голосом, когда у дверей поднялась суматоха.
В открывшийся проем ворвался яркий дневной свет и холодный сквозняк. Послышался топот сапог, звон оружия; Аш вгляделась, прикрыв глаза ладонью.
Де Вир с братом Джоном и двумя десятками турок, Оливер де Ла Марш и с ним несколько бургундских офицеров. Джонвилль замер как вкопанный, уставившись на нее.
— Я же говорил! — заорал де Вир.
Все как один уставились на Аш, даже янычары проявили сдержанный интерес. Аш уперла руки в боки, срочно собралась, натянула на лицо маску грубоватой насмешливости.