В высоком седле она держалась абсолютно прямо, ноги были вытянуты почти вертикально. Она переместила вес тела вперед и поскакала в сером утреннем свете, спеша поскорее съехать с ненадежного откоса из-под стен. Один из пехотинцев, бежавший рядом с ней, что-то буркнув, ловким пинком отшвырнул с дороги кальтроп.
Она кинула взгляд на восток и увидела, что стены Дижона уже выступили из белого тумана, а крепостной ров под стенами войска противника на три четверти забросали вязанками хвороста. После рва земля была разворочена, а дальше между ней и главным лагерем визиготов были прорытые траншеи и ряды щитов-мантелетов.
— Ладно, вперед…
Как только выехали из ворот, сержант Рочестера тут же поднял личное знамя Аш.
— АШ!!!
Крик раздавался сверху, со стен: громкий хор голосов перешел в крики «Герой Карфагена!» и «Мадам капитан!» и закончился нестройными аплодисментами, очень громко прозвучавшими в тишине раннего утра. Она потянула поводья и всем телом отклонилась назад в седле, чтобы взглянуть наверх.
Со стен вопили: «Меченая! Меченая!»
Парапетная стенка была усеяна людьми. Они толпились в каждой амбразуре; карабкались на зубцы, подростки повисли на балках деревянных траверсов. Она подняла руку в рукавице, тусклой от ледяной росы. Приветственный шум стал громче: пронзительный, смелый, дерзкий; так неохотно, но доверчиво орут солдаты перед тем, как броситься врукопашную.
— Врежь этой суке под зад! — прокричали женским контральто.
— Ну вот, мадонна, получили совет доктора! — заметил ехавший рядом Антонио Анжелотти.
Аш помахала Флоре дель Гиз, крошечное личико которой было едва заметно на высокой стене. Вокруг Флоры толпились форменные куртки Льва, они составляли значительную часть толпы.
— Дольше ночи ничего не сохранить в секрете, — Аш развернула мерина. Ну, впрочем, и пусть. Может, им придется вытаскивать нас из этого огня.
Впереди них на восточном берегу реки в последних клубах тумана скрывались палаточные бараки визиготов и шалаши из мха. В слабом свете восходящего солнца заискрились капли воды на вантах палаток и поводьях привязанных коней. Морозный ветер хлопал пологом одной палатки, надувал ее холщовые бока.
Вдоль частокола стоял длинный черный ряд визиготских солдат. Издалека донеся тонкий крик.
«Да, — подумала Аш, — есть смелые, а есть глупые. Мы совершили глупость. Вряд ли нас отсюда выпустят живьем».
Она отвела назад одну шпору с колесиком, едва прикасаясь к боку мерина, который брел вперед тяжелыми шагами. «Да, — подумала она, — не боевой конь».
«Но нет, — решила Аш, морщась от первых лучей солнца. — Не такая уж глупость. Что я говорила Роберту? Не терять из виду главную цель. Я здесь не для того, чтобы воевать с армией визиготов».
И в ее раздвоенном сознании снова зазвучал шум голосов Диких Машин. Пока неотчетливо для человеческого восприятия.
«Интересно, она тоже его слышит?
Я даже готова не выбраться отсюда живой, если будет шанс ликвидировать Фарис.
Что я вообще знаю о сестрах?»
— Похоже, дело нечисто, командир, — тихо сказал Томас Рочестер.
— Ты мой приказ получил. Если на нас нападут и Фарис окажется рядом, убить ее. Будем думать, как выбираться, после того, как ее не станет. Если на нас нападут, а Фарис рядом не будет, отстреливаемся. Скачем к северо-западным воротам, они как раз за нами. Уходим с большим шумом и надеемся, что бургундцы придут на помощь. Ясно?
Она взглянула на англичанина, в прореху между забралом и наустником заметила настороженное выражение его небритого лица. От напряжения он хмурился: понял, что они могут погибнуть до конца утра. Тем не менее неожиданно развеселился.
— Ясно, командир.
— Но если это будет похоже на глупое самоубийство без нужных результатов — не нападаем, выжидаем.
К ней со своего седла обернулся Антонио Анжелотти и указал на что-то в утреннем тумане:
— Вон они.
Зазвенел долгий призыв горна: сигнал перемирия. Впереди, в пяти сотнях ярдов, взметнулись белые штандарты.
— Вперед, — сказала Аш.
Рочестер и эскорт сгруппировались и двинулись вперед.
Аш обратила внимание, как они окружили ее, всадники и пехота; не для защиты, а надменно, как бы демонстрируя, какой они умелый эскорт. Люди, не позволяющие себе проявить страх.
Она слегка покачивалась в седле в такт шагам мерина, проезжая между палатками, глядя сверху на визиготских солдат; теперь она была не та босая женщина, которую они держали в плену в Карфагене; не одиночка, бродившая по их лагерю; но капитан, в окружении отлично вооруженных бойцов, которая — худо ли, хорошо — несет ответственность за отправление их в бой на жизнь или на смерть.
Освещаемая лимонно-желтым светом ранней зари, Фарнс вышла на утоптанную землю. На ней был доспех, но не было шлема. С расстояния в пятьдесят ярдов выражение лица было не разобрать.
«Я могла бы ее убить. Если бы добралась до нее».
С обеих сторон проезда по лагерю выстроились отряды Легиона XIV Утики; солдаты в кольчугах и белых мантиях, влажных от утренней росы, в свете утра вспыхивали наконечники их копий, имеющие форму листа. Она прикинула: от двух до двух с половиной тысяч. Все глаз не спускают с нее и ее эскорта.
— Провались ты, — тихо сказала Аш. — Пусть провалится Карфаген!
И в голове тут же заговорил голос — одновременно и военной машины, и Годфри Максимилиана:
— Прежде чем совершать акт мщения, пойди и выкопай себе могилу.
Ее губы тронула улыбка. Но только внешне — внутри осталась напряженная, регулируемая ярость, которую проявлять нельзя.
— Да… Я никогда не могла понять, что ты хочешь этим сказать.
— Так и понимай — что никакое мщение не стоит такой злобы, такой ненависти. Пытаясь отомстить, сама можешь лишиться жизни.
Сидя в седле, она чувствовала, как раскачиваются ее бедра; одна ее рука — на створке доспеха, другая на животе. Ее всю трясет от холода, но она держит себя в руках. Вспомнился запах крови в холодной камере, такой же холодной, как сегодняшнее утро. Внезапно она ощутила, что в ножнах у нее острый как бритва клинок меча, ощутила его тяжесть своим бедром.
— Есть еще вариант твоей поговорки, — пробормотала она, — и смысл ее такой: только тогда можешь быть уверен, что осуществишь мщение, — когда уже считаешь себя трупом. Потому что побеждает тот нападающий, который не боится смерти. «Прежде чем мстить, пойди и выкопай свою могилу».
— Надо быть очень уверенным в своей правоте, дитя.
— О-о, я ни в чем не уверена. Поэтому мне и надо поговорить с этой женщиной.
Рядом с ней Анжелотти тихо проговорил:
— Ты им простила ребенка господина Фернандо? Караччи, Джон; те, кто умер в доме Леофрика, — да, они — жертвы войны, но ребенка-то можно ли простить?
— У него еще не было души. Изобель, с которой я жила в обозе, теряла двух из каждых трех, причем каждый год, как часы, — Аш огляделась, сощурившись: становилось все светлее, туман поднимался в небо. — Интересно, погиб ли Фернандо?
— Кто знает?
— А вот чего не прощу… — ей давно пора была задуматься. Она давно знала, что слышит машину. Христос Зеленый! Она просто слепо слушалась приказов, ни разу не задумалась, почему идет эта война?
Анжелотти улыбнулся загадочной спокойной улыбкой:
— Мадонна, когда ты отвязала меня от пушечной каретки под Миланом и сказала: «Вступай в мой отряд, я слышу, Лев предсказывает мне победы в войнах», я мог бы сказать ровно то же самое. Ты-то спросила ли когда-нибудь Льва, почему ведется та или иная война?
— Никогда я не спрашивала Льва, в каких сражениях мне участвовать, — прорычала Аш. — Я только спрашивала, как выиграть их, когда мы уже на поле. Это не его дело — находить мне работу!
Под шлемом виднелось бледное горло Анжелотти: он снял наустник; при ее словах он запрокинул голову назад и захохотал. Стоявшие вдоль их пути визиготы с любопытством уставились на них. На лицах эскорта Рочестера было написано: «Что с него взять, — пушкарь!»