Таз ледяной воды, окативший Сюань Цзи, не просто остудил жар в его груди – у него даже на скорбь сил не осталось. Смущение, прежде сжимавшее его горло, скатилось вниз по трахее, едва не задушив икотой.

Вдруг неподалеку раздался шорох. Легкий, едва уловимый – такой могла издать только деревянная кукла Чжичунь. Следом послышалась медленная тяжелая поступь. У идущего, похоже, была травмирована нога: каждый шаг давался ему с большим трудом. Это определенно был Янь Цюшань.

Несмотря на то, что внутри Сюань Цзи все будто перевернулось, чувство общественного долга в нем еще было живо. Опешив лишь на мгновение, он включил свет, как бы сообщая людям снаружи, что в палатке не спят и есть кому их услышать.

Однако его благородные намерения себя не оправдали: двое оперативников на это даже бровью не повели.

– Я не собираюсь убегать, – голос Чжичуня смешивался с шумом ветра и снегопада. – Что толку в побеге, если я только сделаю тебе хуже? В палатке слишком тоскливо, вот я и вышел проветриться.

Не обремененный уязвимостями человеческой плоти, Чжичунь не страшился ни снежной бури, ни проблем с кожей из-за бессонницы. Он провел в палатке Чжан Чжао полночи, но так и не смог заснуть. Молодые люди спят много, так что Чжан отрубился сразу, как только улегся, да еще и захрапел, словно многолитражный мотоцикл. У Чжичуня и так на душе кошки скребли, так что от этого «тарахтения» его деревянное тело едва не покрылось новыми годовыми кольцами. Когда снегопад немного стих, он тут же отправился на прогулку.

Кто ж знал, что Янь Цюшань по соседству то ли тоже бодрствовал, то ли просыпался от малейшего шороха. Стоило кукле покинуть палатку, как оперативник бросился за ней.

Чжичунь, заметив его бледное осунувшееся лицо, совсем пал духом.

Командир Янь был из тех людей, кто привык скрывать свою боль. Если гости могли застать его в расстроенных чувствах, он устраивал генеральную уборку, чтобы никто не видел, как ему плохо. Но когда же он стал настолько несчастным?

Янь Цюшань проигнорировал деревянную куклу, даже не посмотрел в ее сторону. Прикрыв сигарету от ветра, он закурил с невозмутимым видом конвоира, у которого нет других обязанностей, кроме как тщательно присматривать за арестованным.

Посреди пурги сигарета то разгоралась, то затухала, а изможденный человек и деревянная кукла продолжали безмолвно стоять друг против друга.

Но ведь… истинное тело Чжичуня находилось рядом с Янь Цюшанем.

Сжав сигарету пальцами, мужчина прищурился. Белые хлопья, коснувшись бровей Янь Цюшаня, рассыпа́лись крошечными шестиугольными снежинками, оседающими на его ресницах. Чжичунь заметил, что рука, державшая сигарету, была испещрена рубцами и мозолями, а на самом уязвимом участке шеи красовался круглый шрам. Командир Янь настолько исхудал, что черты его лица стали неузнаваемыми. Чжичунь молча дотронулся до его плеча.

И лишь он, Небо и Земля знали об этом прикосновении. Янь Цюшань совершенно ничего не почувствовал – лишь бесцельно уставился вдаль. Вдруг он моргнул, остатки снежинок спорхнули с его ресниц и, прихватив с собой табачный пепел, беззвучно прошли сквозь тело Чжичуня.

Не снимая руки с его плеча, дух прикрыл глаза и позволил кукле заговорить:

– Я думал вернуться и все с тобой обсудить, но, раз никто из нас не спит, можем сделать это сейчас. Строго говоря, наше соглашение основывалось на мече. Меч разбит, так что и договор наш расторгнут. Я вернусь в Бюро, чтобы понести наказание. За ущерб, который причинил… за то отравление и за Темное жертвоприношение. Я призна́ю свою вину – да что там, я готов даже отдаться Бюро в рабство и терпеть столько времени, сколько потребуется. Это мое и только мое дело.

Затянувшись дымом, Янь Цюшань долго держал его в себе, не выдыхая, будто в ожидании дальнейших слов.

И Чжичунь продолжил:

– А остальное… забудь.

Янь Цюшань наконец выдохнул: белый дым вырвался изо рта вместе с паром. Три года его попыток научиться говорить «с человеком – по-человечески, а со зверем – по-звериному» пошли прахом за одну ночь. Теперь он вернулся в прежнее состояние, в котором из него и тремя пинками ничего было не вытянуть.

– Ага, ладно, – бросил он.

Глаза Чжичуня вдруг покраснели. А кукла, подняв свою безразличную мордашку, сказала:

– Здесь слишком холодно, а тебе нездоровится, так что возвращайся в палатку и отдохни. За три года ты натерпелся из-за меня, поэтому, если в будущем тебе что-то понадобится, я…

– Это моя работа. Бюро мне все компенсирует. Так что ты мне ничего не должен, – резко перебил Янь Цюшань. – Просто верни кое-что, и сочтемся.

– Что?

– Осколки, которые ты унес с минус шестидесятого этажа. Все до единого. – Потушив сигарету пальцами, мужчина зарыл ее в снег. Его рука, проскользнув сквозь истинное тело Чжичуня, потянулась к кукле. – Меч мой, а значит, и осколки его – мои. Верни их – и мы квиты.

– Зачем они тебе? – спросил Чжичунь. – Перековка оружия – это темное искусство, к тому же оно было утрачено несколько тысяч лет назад. А еще оно требует…

– Верни мне их, – перебил его Янь Цюшань. – Не ты ли только что сказал обо всем забыть? Не твое дело, для чего они мне.

На мгновение Чжичунь лишился дара речи, но затем, смягчив тон, продолжил:

– Дружище Янь, мы можем нормально поговорить? Сам подумай: как бы ты ни пытался обойти законы Неба, все равно ничего не получится. Чтобы восстановить меч, нужно пожертвовать кем-то, в чьих жилах течет кровь гаошань. Неужели ты хочешь, чтобы я вечно жил с этим бременем?

Руки Сюань Цзи, регулировавшие освещение в палатке, вдруг застыли: он вспомнил, как много лет тому назад они с Вэй Юнем обменивались растерянными взглядами, стоя у кузнечного горна.

Чжичунь снова вздохнул:

– Ты человек, а я… я всего лишь меч, орудие убийства… оружие, которое приносит несчастья. Мы с тобой были связаны долгие годы, было и плохое, и хорошее, но все это принесло больше страданий, чем радостей… Я… я все же не должен был звать тебя…

Шэн Линъюань медленно поднял веки.

В глазах Янь Цюшаня вдруг полыхнул гнев, бледное лицо залилось краской, и он вновь, с тем же напором, перебил Чжичуня:

– Верни мне осколки!

– Дружище Янь, послушай…

– Иначе я отыщу их сам. В любом случае один у меня уже есть, – холодно заявил Янь Цюшань, крепко прижав железный обломок к груди. – Я все еще принадлежу к линии металлов. Если сотрешь их в порошок – я соберу меч заново по крупицам. Переплавишь в сталь – я вырежу клинок из нее. Буду искать десять лет, двадцать – сколько понадобится. Не хватит и века – значит, я просто умру на полпути!

– Янь Цюшань! – нетерпеливо вскрикнул Чжичунь.

Человек стойкий и непреклонный – хороший товарищ и надежный соратник, но разозли такого упрямца – он в ярости и родных не призна́ет.

Будь у Чжичуня человеческое тело, у него бы подскочило давление от обиды. «Ты… Ты… Ты…» – на языке так и крутилось крепкое словцо, однако в самый ответственный момент вся известная ему брань улетучилась из головы. Он хотел сказать что-то вроде «До смерти меня довести хочешь?!», но потом вспомнил, что он и так неживой, и умереть второй раз у него вряд ли бы вышло. Да и мог ли он хоть кому-то угрожать, будучи лишь куклой и чувствуя на сердце тяжкую вину? Но раз уж эту деревяшку можно использовать, он должен искупить содеянное даже в таком теле. В сознании Чжичуня кукла давно стала «общественной собственностью».

Деревянные конечности беспорядочно застучали – загнанный в угол, он начал дрожать от страха. Встретившись с промерзлым взглядом Янь Цюшаня, Чжичунь тут же закрыл рот и осел наземь.

Лицо куклы до боли напоминало командиру Яню черты настоящего Чжичуня. Он уже собирался уйти, но стоило ему отвернуться, как вдруг послышался слабый голос, который звучал у него в ушах даже на смертном одре:

– Дружище Янь… я причинил тебе боль, и теперь ты мне мстишь?

Янь Цюшань вздрогнул, а его наполовину поднятая нога так и застыла в воздухе.