Взяв чайничек, Дань Ли налил ему полчашки чистой воды.

– Отчего у вас душа неспокойна? – спросил он.

– Все в порядке, – буркнул Шэн Линъюань и, опустив голову, неловко отпил воды, избегая всевидящего взора наставника. – Это Сяо Цзи… Тун. Мне больше не нужно делиться с ним зрением, он и сам может видеть что хочет… Эх! Может, для него все в новинку, но он с меня глаз не сводит, я пока к этому не привык.

– Только в привычке дело?

Шэн Линъюань ничего не ответил. Дух меча закрыл от него свои мысли, и юноша не знал, о чем думал Тун. Однако принц всюду чувствовал его неотступный взгляд, отчего сидел словно на подстилке из гвоздей. Но сейчас дух меча сбежал, утомленный нудными речами Дань Ли: Шэн Линъюань почувствовал, как тот вылетел в окно. Снаружи раскинулись необъятные просторы, к тому же стояла теплая ранняя осень. Завораживающий пейзаж, который видел Тун, попал прямо в сердце принца, отчего тот невольно погрузился в размышления.

– Ваше величество, Тун – дух меча, – вздохнул Дань Ли.

Придя в себя, Шэн Линъюань вдруг понял, что уголки его губ приподнялись в улыбке. Он торопливо принял серьезный вид и уже собирался что-то сказать, как вдруг из окна донесся порыв воздуха. Это был Тун, который вышел поиграть, но теперь, вытянув шею, заглядывал внутрь, недоумевая, почему принц закрыл для него свой слух. Шэн Линъюань снова напрягся и намеренно не смотрел в сторону окна, хмуря брови и делая вид, будто размышляет о чем-то значительном.

Лишь когда Сяо Цзи начал забираться в окно и окликать его, он притворился, будто только что его заметил.

– Что опять случилось? – наигранно спросил Шэн Линъюань, подняв голову.

– Почему ты отрезал меня от своего слуха? – недовольно заворчал Сяо Цзи. – Ты что, кости мне с этим стариком перемываешь?

– Не ты ли сбежал, потому что мы тебе надоели? – приподняв бровь, с безразличным видом бросил юноша. – Я решил избавить тебя от лишнего шума, раз мы тебе мешаем, только и всего. Кому есть дело до сплетен о тебе! Устраиваешь тут склоку.

– Но я тоже хочу послушать! – буркнул дух меча.

– Будь по-твоему. Заходи и слушай, если хочешь. Только не отвлекай меня и не встревай в разговор. – После этих слов Шэн Линъюань, казалось, махнул рукой на Сяо Цзи и с деланным интересом повернулся к Дань Ли, чтобы обсудить с ним важные дела. Наставник, не выдав своего ученика, сменил тему, и двое ударились в пространные рассуждения, то и дело изрекая глубокомысленные суждения. Не прошло и пары минут, как Сяо Цзи сонно захлопал глазами: от скучного разговора у него завяли уши и голова разболелась.

Дань Ли заметил, как Шэн Линъюань вдруг прервался на полуслове и молча уставился на опустевшую чашку. Стало ясно: дух меча снова ушел.

Наставник не торопил ученика и, сидя в отрешенном спокойствии, лишь переставлял фигуры на доске.

Спустя долгое время Шэн Линъюань вдруг заговорил:

– Наставник, иногда, в ясные дни, у меня ни с того ни с сего возникает нелепая фантазия: я желаю, чтобы такая погода стояла вечно – ни ветра, ни дождя, никаких смен времен года.

– Оказавшись взаперти в мире людей, редко испытываешь радость. Почему бы иногда не предаться мечтаниям, – ответил Дань Ли, мягко опустив фигуру на доску. – Однако, если из-за своих фантазий не запастись теплой одеждой к осенней прохладе и шелками к весенней оттепели, можно стать потехой для других.

Услышав это, принц возмутился:

– Но ведь можно совершенствоваться и закалять свое тело, чтобы стать невосприимчивым к морозу и зною. Разве тогда нельзя будет, не страшась непогоды, невредимым пройти сквозь порывы ветра и удары дождя?

Дань Ли, поставив фигуру, спрятал обе руки в рукава и застыл с прямой спиной: в своей причудливой маске он был похож на невозмутимого злого духа.

– Ваше высочество, – начал он спокойно, – слабым людям, что лишились крова и скитаются по белу свету, несколько снежных бурь могут стоить жизни. Что же касается мастеров, пусть они и не боятся ни холода, ни жары, даже им приходится прятаться от порывов ветра и ударов молний. У каждого свои невзгоды, которые он не в силах преодолеть. Если и есть в мире что-то неизменное, то это непостоянство.

Шэн Линъюань молчал, лицо его омрачилось. Наконец, набравшись смелости, он спросил:

– Наставник, в Дунчуане ходит немало легенд, которые повествуют о чувствах столь сильных, что длятся до самой смерти. Вы верите в это?

– Все, что передается следующим поколениям, появляется не на пустом месте и оттого заслуживает доверия, – ответил Дань Ли. – Однако, ваше высочество, жизнь шаманов длится не больше ста лет, а для нашего мира это лишь мгновение. Разве не смешно, когда муравьи и цикады, чья жизнь так коротка, начинают размышлять о вечности? Шаманы говорят «до самой смерти» лишь потому, что их жизнь скоротечна. А что, если бы они могли не умирать? Что, если бы существовали так же долго, как Чиюань? Были бы ли они постоянны в своих чувствах «до тех пор, пока не опустеет небо и не состарится земля»?

В те времена Шэн Линъюань был слишком молод, чтобы понять истинный смысл слов Дань Ли: он еще не знал, что его собственное существование займет не одно столетие. Принц услышал лишь: «Жизнь шаманов длится не больше ста лет, а духу меча, чтобы обрести плоть, и вовсе потребуются тысячелетия, так что с ним никому не по пути». Его высочество совсем пал духом, но, подавив в себе юношескую горячность, с раздражением фыркнул:

– Вряд ли. Но мы и сами столько не проживем, чтобы проверить.

Дань Ли опешил от такого ответа, но затем, казалось, улыбнулся:

– Верно, – наставник, взяв пригоршню фигур, бросил их в бамбуковую корзину. – У вашего высочества будто сердце не на месте. Думаю, эту партию продолжать нет смысла, давайте закончим. Что скажете, если ваш слуга предложит вам спор?

Шэн Линъюань обомлел:

– Но ведь это лишь досужие разговоры, к чему такая серьезность?

Дань Ли махнул рукой, прерывая принца:

– Я часто говорю вашему высочеству: строите вы коварный замысел или продумываете кратчайший путь – невозможно просчитать все от начала до конца. Мир вокруг нас переменчив, а мы – всего-навсего невежественные и недальновидные существа, ослепленные блеском мирской суеты, как мы можем судить, что ложь, а что истина? То, что сегодня воспринимается как великая мудрость, через пятьдесят, а может, и целых пятьсот лет станет шуткой, над которой будут смеяться торговцы да прислужники. Поэтому во всех делах нужно оставлять место для Неба: пусть оно само решит, что правда, а что нет. Верить в непостоянство, постоянно считая себя правым, – разве не то же самое, что своим копьем пробить собственный щит?

Этот возвышенный монолог привел шестнадцатилетнего Шэн Линъюаня в замешательство, затуманив ему голову. Он всего-то хотел поделиться с наставником юношескими переживаниями, но кто же знал, что старший будет вести себя точно вырезанный из дерева древний монах, у которого на лице написано, сколь многое он познал в этой жизни. Сначала наставник умело скрыл насмешку, а затем и вовсе принялся читать ему нотации, да еще и будто на чужом языке.

И тогда, в шестнадцать лет, у сидевшего напротив Дань Ли Шэн Линъюаня зародилось отвращение к учебе.

Молодые люди все такие: три их души-хунь и семь душ-по заняты личными переживаниями. И если чего-то не могут осмыслить, то считают, будто это другие их не понимают. Шэн Линъюань подумал: с чего он вообще начал обсуждать свои чувства с Дань Ли, этим сухарем, неужто ему совсем делать было нечего? И лишь много лет спустя, оглядываясь назад, он понял, насколько значимы были те слова, сказанные за игральной доской в погожий осенний день.

Та партия так и осталась недоигранной, и продолжить ее при всем желании было уже невозможно.

А Дань Ли так и не объяснил, что за спор он хотел предложить.

Когда Шэн Линъюань осознал, что держит в руках всю Поднебесную, ему казалось, будто он опередил своего наставника на полхода.

Теперь же он счел, что был слишком самонадеянным.