Темнота застала ее у чьих-то покосов, и ночь она провела в теплом стогу, в одуряющих ароматах свежего сена.
Весь следующий день к ней пытались подобраться вопросы: ну а как дальше? куда? каким образом?… – однако она легко прогоняла их: просто отмахивалась, как от мошкары, – и бежала по красной, прорезающей густую сочную зелень дороге – вперед и вниз…
Она почему-то совершенно пренебрегала тем, что на дороге – на дороге! – ей ни разу не попались ни встречные, ни попутные люди…
Сайрус с трудом откинулся на спинку стула – ему все еще было тяжело подниматься из кресел, и он пользовался исключительно стульями, – кивнул на коробку сигар:
– Курите, пожалуйста.
– Если не возражаете, я лучше трубку, – отозвался гость.
Он был небольшой, смуглый, но светловолосый, с острым носиком и удлиненным раздвоенным подбородком; на правой скуле его виднелось размытое лиловое пятно, похожее на недостертую кляксу. Клетчатый коричневый пиджак облегал тело идеально, без единой лишней морщинки. Булавка галстука и цепочка часов были простыми и строгими, но – платиновыми. И трубку он вынул дорогую, «шеппертон», а к ней – сафьяновый кисетик с клеймом «Табачная мануфактура Пряхин и сыновья» и длинные спички из красного благовонного дерева. Сайрус сдержал улыбку. Такова была манера всех адвокатов и частных сыщиков: демонстрировать свое чаще всего воображаемое богатство. У этого, по крайней мере, был вкус…
– Основное я понял из письма, – сказал посетитель. – Хочу лишь уточнить детали: желаете ли вы, чтобы вашу супругу препроводили домой – или всего лишь установили ее местонахождение?
– Нет, конечно – никакого препровождения. Она свободный человек и вправе быть там, где пожелает сама. Я хочу, чтобы ее, во-первых, нашли – а во-вторых, установили негласную опеку. Охрану. Возможно, ей понадобится помощь… вы меня понимаете?
– Помощь какого рода?
– Видите ли… Выяснилось, что моя жена и ее спутник разыскиваются полицией Эркейда – и, кажется, боевиками профсоюзов.
– Лихо!
– Так уж получилось.
– Я надеюсь, вы понимаете, милорд, что против полиции наши агенты ничего предпринять не сумеют. Дура лекс, сед лекс [Закон суров, но это закон (лат.)].
– Я не требую, чтобы вы входили в явные противоречия с законом, мистер Купер. Просто – постарайтесь подстраховать их от опасностей. Да, и еще: с ними, вероятно, путешествует леди Олив Нолан…
– Подан? Это не та, которая…
– Я не сомневался, что вы ее вспомните.
– Тогда извините за нескромный вопрос: кто с кем убежал?
– Не знаю, мистер Купер. Единственное, что могу сказать: это не похоже на банальный адюльтер.
– Так. А чем именно не похоже?
– Скажем, тем, что для этого не требовалось никуда убегать. Им было куда легче встречаться здесь… Да, у них был роман, у моей жены и этого юноши. Поверьте: я не имел ничего против. Так или иначе – через год, даже меньше, мне пришлось бы развестись с нею. Дура лекс, как вы заметили. Я подозреваю, что некая опасность начала угрожать кому-то из них уже здесь – и они попытались скрыться от нее… – Сайрус улыбнулся.
– Будем считать, что я понял все: найти, не мешать, охранять – и сверх того все, что понадобится. Известить, естественно, вас. Так?
– Исчерпывающе. Относительно гонораров и возмещения затрат у меня возражений нет. Аванс вы получили?
– Да. Разрешите откланяться?
– Удачи вам, Купер.
– Я подозреваю, что удача нам понадобится, – сказал детектив, вставая.
(С того дня, когда стало известно об убийстве Фостера, города «черного треугольника»: Меркьюри, Тристан, Пальм-Харбор – начали бурлить. Профсоюз транспортных рабочих начал бессрочную стачку. А через три дня волнения выплеснулись на улицу, подхлестнутые сообщением о смерти еще одного народного трибуна и реального кандидата в президенты сэра Карригана. Страсти стремительно накалялись. Но к тому времени, когда раздались первые выстрелы и пролилась первая кровь, гвардейский полк выгружался из эшелонов в предместьях Пальм-Харбора, в гавань Тристана вошли крейсера «Жасмин» и «Оркид», а с ними военный транспорт «Буффало». Наученное мятежом в Порт-Элизабете, где жертвы исчислялись многими сотнями, правительство намерено было лить воду ведрами на искры, но не допустить пожара…)
13
– Уйди отсюда! Уйди! Не хочу тебя видеть!..
– Глеб…
– Ты обещал ему, что оставишь его в живых! И убил – раненого! Как собаку, как клопа…
– Я не обещал ему ничего.
– Я слышал! Я сам все слышал! Ты теперь и мне врешь!
– Я лишь сказал ему, что он мне нужен. Он был мне нужен именно для этой цели. Чтобы так думали: это его работа.
– Это грязно, это мерзко, как… как…
– А то, что они тебя держали взаперти и накачивали наркотиками – это не мерзко? Что они готовы были твою женщину пытать на твоих глазах – это не мерзко? А взрывчатку они что – для салютов везли? Дорогой мой, когда имеешь дело с этой фирмой – о правилах боя лучше забыть.
– Все равно – я не желаю…
– Тогда они придут сюда и сделают все по-своему.
– Не сделают.
– Почему это?
– О них знают.
– И всего-то? Эх, Глеб, Глеб… Пойми: они орудуют здесь уже почти шестьдесят лет. У них десятки тысяч сторонников, партии, профсоюзы. Они ввозят деньги и оружие, ввозят технологии… Запрет на паровые машины и телеграф был снят их стараниями. Старые законы запрещали подобное – они сумели провести новые законы. Они купили Карригана – полностью, с потрохами. После выборов уже не останется никаких препятствий для легального проникновения… Я не вижу выхода, кроме как – убивать их всех одного за другим… Но и это поздно, наверное. Единственное, что обнадеживает – у них там такая Высочайшая степень секретности, что будет очень трудно восполнять потери. Меня проверяли четыре года…
Молчание. Темнота. Костер догорал.
И – сначала:
– Ну, оставь меня. Дай побыть одному…
– Нет. Или отдай оружие.
– Я ничего не сделаю.
– Глеб, пойми: тебя накачали отравой. Сейчас идет похмелье, ломка. Ты воспринимаешь все слишком остро, будто без кожи…
– Как я мог ее там бросить! Как я мог!..
– А что реально можно было сделать? Искать – и снова попасть в руки комитетчиков? Второй раз побега не получилось бы. Мы сделали самое разумное. Ведь она их не интересует абсолютно. Им нужен лишь ты. Пока ты не в их руках – она в безопасности. Вот это постарайся уяснить.
– Все равно: низость, низость…
– Низость. Но другого выхода просто нет. Шла бы речь о тебе одном – ха! Но от тебя теперь зависит и эта женщина, и весь мир в придачу…
– Это я не понимаю…
– Ты им нужен только потому, что пенетраторов такого класса просто не существует. У Комитета их нет вообще, у Карригана – два или три человека, которым нужен день, чтобы просочиться в промежуточную зону…
– Это где пыль?
– Да. И еще день – чтобы пройти в соседний мир. Ты делаешь это мгновенно. Поэтому за тебя так и взялись. И, видишь ли… они считают, что это у тебя не природная способность. Что тебя научил отец. И что ты знаешь, как именно он тебя этому научил…
– Я точно знаю, что не учил.
– Это мы потом обсудим, отдельно…
– Его убили они?
– Видимо, да.
– Видимо?
– Ну, Глеб! Не могу же я знать всего. Там знаешь как друг от друга все скрывают?
– Подожди. Ты сказал, что пенетраторов у вас нет…
– У них. Я не с ними.
– У них. А у Карригана есть. Отца убили в запертой комнате…
– Карриган – марионетка. Кукла на ниточках.
– Думаешь? А мне кажется, он просто хочет их использовать, а потом выкинуть… – Глеб вдруг оборвал себя. Это была не его мысль, и прозвучала она в голове каким-то чужим голосом. Не могло у него быть мнений о сэре Карригане и его отношениях с КГБ – он узнал об этом только что, и плевать ему было на них всех… – Так кем же все-таки был мой отец?
– Некоторое время он был начальником Тринадцатого отдела КГБ – то есть того самого, который занимался Транквилиумом. Неожиданно для всех он бежал сюда и здесь начал бороться против своей же организации. Почти тридцать лет… В Палладии он создал мощную систему противодействия, и там комитетчикам пришлось туго. Оперативной деятельности почти не ведется, агентура слабая, информации поступает мало. Но вот в Мерриленде… здесь ему почти ничего не удалось сделать и теперь Мерриленд очень близок к тому, чтобы стать плацдармом вторжения. Кроме того, он искал способы закрытия проходов. Как выяснилось, старые способы не слишком надежны…