8
Столы для матросов накрывали во дворе, для офицеров – в зимнем саду. Сайрус в жизни не видел таких зимних садов. Управляющий, Готтлиб Фридрихович Берг, несколько суетливо развлекал гостей. Велеть ему сплясать «казачка» – спляшет, подумал Сайрус и скривился от неодобрения к себе.
Не стоило смеяться над господином Бергом. Он привез откуда-то старушку-травницу, и та в два дня не то чтобы до конца – но хорошо подлечила глаза Сайруса. Господин Берг организовал доставку воды из каких-то особо чистых родников, и теперь Сайрус мог быть спокоен за котлы. Наконец, господин Берг кормил и поил весь экипаж – и как кормил! Взять этот обед: холодная поросятина с хреном, грибной суп, гренки и маленькие пирожки с зеленью, разварная рыба-парус, молодой картофель с маслом, крабовое суфле, жареные под гнетом куры, ягодный пунш, мороженое…
И – вовсе не потому, что боится пушек крейсера! Он и помыслить не может, наверное, что эти вежливые моряки могут вдруг ни с того ни с сего начать стрелять по живым людям. Нет, просто – такой характер…
А после обеда, присаживаясь выкурить трубочку с гостем, управляющий непременно вновь заведет разговор об интернировании. Разве может быть война между разумными людьми, скажет он. Его сиятельство граф Никита Семенович настоятельно предлагает свое гостеприимство, вот опять от него письмецо привезли. Куда вы пойдете, зачем? Сумятица кончится сама…
Милый, милый господин Берг! Ах, если бы так легко: доброй кухней, добрым табачком, добрым словом – хоть что-то решалось… Знаете, как это было? Меня вывели на задний двор тюрьмы. Без мундира, со связанными руками. Стояла пьяная матросня с винтовками. Я подумал: все. Но получилось еще страшнее. Вывели старика и молодую женщину с ребенком на руках. Потом притащили подростка. Он был избит так, что не мог ходить. Старик поддерживал его. Женщина кричала, чтобы не трогали детей. Матросы начали палить – беспорядочно, не целясь – и долго убивали этих четверых. Потом мне сказали, что это была Дайана Аллен, жена мятежного – или сохранившего верность присяге? – контр-адмирала, его дети – и брат отца. Все родственники. Нашли, не пощадили. И объяснили очень доходчиво, что то же самое будет и с моей Светти, с Биллом, с Констанс, с племянниками… Понимаете, даже сестре, которая мне сделала очень много плохого, даже племянников, которые… впрочем, это неважно… я их не могу отдать. А что касается жены и сына… не знаю, поймете ли вы меня…
Поймете, конечно.
Все, что угодно, кроме плена.
Живые голоса высоких дородных девок летали за оком…
Каждое утро и каждый вечер он делал очередную попытку вернуться, и неизменно – вязкая, тошнотная, убивающая всякую отвагу боль отбрасывала его назад, и оставалось только лежать, сжав до скрежета зубы, слушать, как остывает сердце, и смаргивать капли пота и слез. Рана была плоха, гноилась, перевязывать было практически нечем: от рубашки Дэнни, годившейся на бинты, уже почти ничего не осталось. От них самих почти ничего не осталось: два скелета тащили третьего. Роняли, падали сами, поднимались, тащили. Падали, роняли…
В какое-то утро – тело исчезало, быстро и неодолимо, но дух, освобождаясь, обретал особую, неведомую до сих пор ясность – Глеб вдруг ощутил себя просто умирающим солдатом, который точно знает, что враг разбит, но сам умрет прежде и не увидит торжества… он был самым простым солдатом, вчерашним школьником, убитом на высоком мосту – и никакие роковые знания не отягощали его, никакая миссия не ждала, никто не возлагал на него надежд, и даже мать и отец не заплачут о нем, разве что нежная женщина – но и она чужая жена, она утешится…
– Полковник, – позвал он. Голос слабый, но чистый. – Полковник, мне надо сказать вам несколько слов.
– Да, сынок, – лицо Вильямса, опрокинутое, склонилось над ним.
– Если я умру, я хочу, чтобы вы знали…
– Ты не умрешь.
– Чтобы вы знали. Я торопился остановить вас. Нельзя было… сжигать. Теперь придется…
– Почему – нельзя?
– Это был не только проход. Еще и… вентиль на трубе…
– Какой вентиль? О чем ты?
– Трудно объяснить. Но вода теперь перестала уходить из Транквилиума. Понимаете? Вода. Бассейн с двумя трубами.
– Так. Это точно?
– Да.
– И что же теперь?
– Придется… сжигать вторую трубу.
– Где она? Ты знаешь?
– Да. Над островом Николса. На высоте… тысячи футов. Понимаете?
Кто-то судорожно вздохнул.
– Все связано… вот так, – Глеб сплел пальцы. – Я не решился бы… сам. Спасибо.
Вильямс сказал что-то, длинное, короткое – Глеб почти не слышал. Сладкая волна приподняла его, качнула. Голова запрокидывалась все сильнее, ноги всплывали. Он зашарил руками, пытаясь удержаться.
Волна откатилась, оставив его на песке.
Кто-то шел: синий струящийся силуэт на серебряном фоне.
На миг показалось: Юдифь с головой Олоферна и мечом в руках.
Потом мигнуло. Тощий старичок с посохом и фонарем приблизился к Глебу.
«Лишь одиночество не предаст тебя», – сказал он, останавливаясь.
«Тогда я предам его, – ответил Глеб. – Я уже научился предавать.»
«Да ну?» – старичок старательно изобразил удивление.
Глеб отвернулся.
«Ты помнишь историю принца датского? – старичок обошел его и снова оказался перед глазами. – Ему явился призрак убиенного отца и повелел отомстить… Конечно, помнишь. Так вот: один принц принял все за чистую монету и пошел крушить и ломать. А другой – призраку не поверил, женился на Офелии, через десяток лет взошел на трон… А третий – вдруг увидел странные блики у стены, бросился туда: в нише стоял волшебный фонарь, а актер-чревовещатель изображал речь покойного короля. И изумленный принц, забыв о мести и об Офелии, принялся изучать этот волшебный фонарь… Кто из них предатель?»
«Но ведь отца-то убили.»
«Не совсем – и ты это знаешь.»
«Мне нечем проверить это знание. Разве что – умереть самому.»
«Это был бы слишком простой выход. А простые выходы ведут в тупики.»
«Выходы бывают только простые, – приподнялся Глеб. – Сложный выход – это просто череда тупиков.»
«Разумеется, – тут же согласился старичок. – Это всегда так. Допустим, наша вечность – это всего лишь мельчайшая пылинка времени какого-то другого мира. Но и их вечность – мельчайшая пылинка времени нашего… Любая проверка бессмысленно, ибо кто проверит проверяющего?»
«Я все равно ничего не пойму, – сказал Глеб. – Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю, что нужно делать.»
«А представляешь, каково творцам? Их знания не в пример огромнее. Должно быть, поэтому они ничего и не делают.»
«Но – зачем тогда все? Зачем нужен я? Только чтобы видеть и оценивать чужие промахи?»
«Каждый человек задает себе этот вопрос…»
«Ты можешь отдать мне свой фонарь?»
«Прими.»
«Благодарю тебя, отшельник.»
«Будешь искать Человека?»
«Видимо, да…»
Мир раскололся, объятый молниями. Глеб открыл глаза. Огромный человек, воздев кулаки к небу, орал проклятия. Из последних сил, перекатившись на бок, Глеб изогнулся и посмотрел вперед. Там, на границе видимого, возвышались стены и башни. И – белые струйки пламени вились над ними, поднимаясь все выше, выше…
Был какой-то провал, потому что Глеб буквально в следующую секунду стоял, обхватив руками шеи своих спутников, и все они вместе смотрели, не отрываясь, как тают и падают внутрь себя истонченные огнем башни. Быстро темнело вокруг, языки огня становились багровы. Будто кто-то проснулся и заворочался в теле Глеба – пальцы судорожно сжались, руки напряглись, изогнулось туловище… Боль была дикая – но где-то в другом теле.
Прежде чем окончательно исчезнуть, сознание отметило запах мокрой травы и ледяное прикосновение ветра ко лбу – и, проваливаясь в черный колодец беспамятства, он понял, что сумел, наконец, вернуться.
Он удержался и не упал, не покатился кубарем, а каким-то чавкающим рикошетом, не задерживаясь, слетел – с камня на камень, и еще, и еще – вниз, к воде, перепорхнул на другой берег и успел, успел, успел! – исчезнуть за деревьями, и пущенная вдогонку очередь гулко, как в бочку, ударила в дубовый ствол. Теперь все, теперь не догнать… Легкие жгло огнем.