Постоял ещё, глядя в серую круговерть.

Странное дело. Мы только что говорили по нити, и до этого они дрались за меня в небе и в расщелине, и сейчас уходили заводить погоню по моему слову. И никто из тех, кто живёт в этих горах, кроме горстки старых племён и пары мглоходов, кажется, не хочет это видеть. Грохот видит товар. Пепельник видит инструмент. Ржавая Игла видит вещь, которую можно сломать, чтобы она перестала мешать. Видеть в драконе разум, неудобно для всех. Если в нём разум, то всё, что с ними тут делается, это одно сплошное преступление. Проще считать, что разума нет. Проще не смотреть.

Я отвернулся от хребта и пошёл к пещере.

Тёмный провал в скале за выступом, в тупике карниза. Я вытащил из внутреннего кармана осколок мглокамня. В ладони тёплый, фиолетовый огонёк изнутри камня дрожал ровно.

Остановился у входа, набрал в грудь воздуха и сделал тот самый звук, который делал Тень. Короткий низкий щелчок, длинный с переливом. «Свой. Я здесь. Не бойся.»

Из глубины пещеры ответили тем же, затем онкий хриплый писк, и стук когтя по камню. Меня узнали.

Я нагнулся под низкий свод и протиснулся внутрь.

В пещере фиолетовый свет лёг на стены неровными пятнами. Сухарь уже ковылял ко мне навстречу, переваливаясь на трёх лапах. Четвёртая, передняя левая, у него поджималась к груди. Крылья он попробовал раскрыть, левое пошло наполовину, перепонка дрогнула. Полететь он сегодня не полетит, это видно сразу.

Но выглядел дрейк лучше, чем вчера. Раны на боку подзатянулись, чёрные корки уже не блестели мокро. Морда подвижная, глаза ясные.

— Привет, Сухарь. Привет, малой.

Опустился на корточки. Дракончик добрался до меня, ткнулся мордой в колено, потом обошёл сбоку, обнюхал руку с мглокамнем. Когтистая лапа аккуратно подобралась к моему сапогу. Он стал ходить вокруг меня кругами, припадая на больную лапу, и пищал короткими переливами. В этих звуках слышалась радость.

Я положил ладонь ему на загривок. Чешуя под пальцами тёплая и тонкая, через неё прощупывались мелкие косточки.

Сухарь снова пискнул и ткнул мордой мне в живот, в куртку. Знал, где у меня лежит еда — не дурак.

— Есть еда. Только не та, к какой ты привык. Подойдёт ли тебе, я не знаю.

Запустил руку за пазуху, достал тот узловатый корень из расщелины. Поднёс к морде дракончика.

Сухарь схватил с моей ладони нетерпеливо. Прижал к камню, отпустил и обнюхал. Поднял голову, посмотрел на меня. Снова обнюхал. Пискнул, и в писке у него уже стоял вопрос с примесью разочарования.

— Знаю. Знаю, что не то. Это похожее. Тень бы тебе сказал, как оно называется. Я могу сказать только, что это вроде заготовки. До настоящего мглокорня ему ещё посидеть во Мгле много лет. Силы той, что тебе нужна, в нём нет. Но желудок твой наполнит, и с голоду не сдохнешь. Других вариантов у нас на сейчас нету.

Он смотрел на меня тёмными умными глазами. Может, не понимал слов, может, понимал больше, чем я думал. Опустил морду к корню, ещё раз обнюхал и принялся жевать. Хрустело тихо. Я опустился на пол пещеры, привалился спиной к холодной стене. Мглокамень положил на камень рядом.

Сухарь ел.

Это было хорошо. Тревога что сидела под рёбрами с того момента, как я ушёл из лагеря, чуть отпустила. Дракончик голодный, дракончик ест. Уже что-то.

Но она все равно никуда не делась. Я смотрел, как он жуёт, и думал о том, что будет дальше. Если на разломе у меня всё получится, если тело вытянет и я возьму третий круг, оставаться у этой пещеры мне нельзя. К утру здесь могут быть охотники, виверны Слепца не дураки и не будут вечно гоняться за Кар-Рохом по ложному следу. Сухаря придётся уводить. А куда уводить дракончика, который не летает и хромает на каждом шагу, я пока не понимал.

Может, найдётся настоящий мглокорень по дороге к разлому. Может, нет. Может, сам разлом меня сожжёт раньше, чем я успею об этом задуматься.

Подождал ещё. Сухарь доел, облизался, дошёл, припадая, до своей подстилки и плюхнулся на бок. Подвернул лапу под себя и закрыл глаза. У него всегда так после еды. Только обычно после мглокорня в нём шла регенерация, и спал он восстановительным сном. Сейчас просто устал.

Сидел рядом ещё минут пять. Время поджимало.

Поднялся.

— Сухарь. Подъём. Идём.

Подошёл ко входу и обернулся. Дракончик открыл один глаз. Посмотрел на меня. Сделал тихий «ммр», означавший, что вставать не хочется — очевидно

— Знаю. Но нужно.

Он завозился, перевернулся, встал на три лапы. Доковылял до меня, четвертой себе уже начинал помогать. Вроде послушался.

Мы выбрались наружу. Сухарь привычно повернул направо, к спуску, по которому Тень его водил во Мглу. Я остановил.

— Нет, малой. Не туда.

Он замер, повернул ко мне голову. Не понял видимо и что я сказал. И понятно, что не понял: нити между нами нет, объяснять можно только голосом и жестом, а Сухарь меня знает три дня.

Дракончик потянул в сторону кромки ещё раз. Шажок, второй. Я не двинулся. Сухарь обернулся, тонко пискнул, и в писке стояло «ты чего?».

Показал ему ладонью к ноге, как показывают собаке. Похлопал по бедру.

— Со мной. Идём со мной.

Сухарь стоял, не решаясь. Поглядел на спуск во Мглу, поглядел на меня. Видно что ему очень хочется туда, что тело тянет в Пелену так же, как нас, людей, тянет к тёплой воде после холода. Я пожалел его, но ничего не поделаешь.

Поковылял ко мне угрюмо и неохотно, припадая на больную лапу. Хвост волочился по снегу.

— Хорошо. Молодец.

Мы пошли по карнизу в сторону, противоположную лагерю и Купанию. По тропе вдоль кромки. Снег валил уже совсем густой, ложился крупными хлопьями, и под подошвами хрустел на каждом шагу. Дневной свет уходил быстрее, чем рассчитывал. Сумерки тут наступают резко, между горами темно становится в один час.

Идти было минут пятьдесят примерно по расчетам. По ровному я бы прошёл за тридцать, но сейчас не по ровному и не в моём состоянии. Сухарь хромал, я плёлся, отвар отпустил окончательно, и каждый шаг отдавался в ногах тупой болью.

— Слушай, Сухарь, — сказал негромко, скорее себе, чтобы голос не пропал совсем. — Сегодня у нас непростая задача. Я не знаю, что нас там ждёт. Я там ни разу не был, и Тень мне про разлом сказал ровно столько, чтобы я понял, что это опасно. Помоги мне там, малыш. Если получится.

Дракончик задрал голову. Посмотрел на меня сбоку. В тёмных глазах читалось что-то жалобное. Может, понял интонацию. Может, чуял через свою маленькую драконью суть то, чего я сам себе не говорил вслух: что после разлома я могу не вернуться, или вернусь, но потом могу уйти без него. И тогда он останется тут один в этой пещере.

Пискнул тихо.

— Не оставлю я тебя, — сказал твердо. — Что-нибудь придумаем. Слышишь? К разлому надо обязательно. Без него совсем ничего не будет. Ладно? Туда нужно, иначе мне кранты.

Сухарь буркнул что-то на своём языке — низом, с переливом, — и продолжил идти.

Мгла справа шевелилась. Я искоса поглядывал на неё и видел, что в сумерках та ведёт себя нехорошо. Языки, которые обычно ходили медленно и плавно, сейчас бились о камни резкими толчками. Тёмные провалы на поверхности открывались и закрывались. Поверхность Пелены то поднималась на полметра, то проседала. Будто внизу под ней кто-то ворочался во сне.

Я отвёл взгляд. Смотреть во Мглу долго сейчас не стоило, насмотрюсь ещё.

Шёл по ориентирам. Первый: три пика скальных, под названием Три Брата. Прошёл их, отметил про себя. Дальше должен быть второй: Глотка Ветра, узкое ущельие внтри которое Мгла делает завихрения, по типа водоворота. Пока её не видно.

Прошёл ещё немного.

И тут в глаза бросилось то, чего я никак не ожидал увидеть здесь.

У кромки Пелены, на сером сланце, который полого уходил под лиловую поверхность, торчало что-то знакомое. Тёмная узловатая нашлёпка с пучком мелких тёмных листьев. Узор листочков и завиток у основания узнал.

Мглокорень, только настоящий.

Замер.