— Помощь я принимаю. Мою жизнь в придачу к ней не отдам.

Отец посмотрел на меня долго.

— Посмотрим, сумеешь ли ты удержать эту разницу.

Он уже повернулся к двери, но у порога всё же остановился.

— Про то, как ты провёл чужую память через своего дракона, спрошу после Совета, — сказал он, не оборачиваясь. — В имперском Гнезде такому не учат.

Он направился к двери. Я остался за столом один, рядом с камнем сомнения. За стеной снова позвал Кайров грозовой, и на этот раз из малой комнаты донёсся какой-то звук. Тихий, хриплый, короткий. Возможно, Кайр выдохнул громче прежнего.

Я положил ладонь на холодный сланец.

Защиты деда больше не было. Странно, но вместе со страхом пришло ещё одно чувство, почти спокойное. На совете мне не придётся угадывать, какую часть моей правды старшие сочтут удобной и произнесут за меня. Придётся, видимо, говорить самому, как получится, и будь что будет. И все это в том случае, если я вообще останусь по итогу в этом месте.

Я ещё немного посидел возле чёрного камня, слушая, как за дверью стихали шаги Рэна. Отец ушёл куда-то в переднюю часть дома, потом скрипнула наружная дверь, впустила короткий порыв ветра и снова закрылась. Видимо, отправился к Тхар-Гхору или искать тех, кого собирался расставить возле моих драконов. Может, просто решил оставить меня одного, пока я не сказал что-нибудь ещё. После сегодняшнего разговора такой выбор выглядел вполне разумным.

В Длинном Зале стало тихо. Боковой очаг догорал ровно, красный свет ползал по Столу Крыла и цеплялся за выемки на чёрном сланце. Семь борозд расходились от белого глаза к краям, каждая удерживала немного серой пыли. Я провёл ногтем по одной, собрал пыль на подушечку пальца и стряхнул. Камень остался лежать, будто ждал утра и людей, которые умеют придавать вес любому куску породы, если положить его на стол с правильными словами.

Сам Зал тоже будто ждал. В нём это чувствовалось особенно ясно, когда люди уходили и переставали заслонять собой стены. Имена за дедовым креслом поднимались к низкому своду. Старые выбоины на граните темнели возле очага, одна скамья слегка просела посередине, а на ближнем краю стола сохранились мелкие зарубки. Может, Аррен и сам приложил к ним руку. Память попробовала отозваться, принесла чьи-то пальцы, сжимающие костяную рукоять, и сразу рассыпалась.

Под этой крышей один старший сменял другого. Они садились во главе стола, выслушивали споры, выдавали молодых за соседние роды, отправляли всадников к Пелене и потом выбивали их имена на стене. Наверняка всякое случалось. Драки тоже, чего уж там. Где люди делят одну крышу поколениями, там иногда летает посуда, даже если потомки предпочитают помнить одни обрядовые речи.

Какая-то часть мальчика Аррена знала этот стол иначе. В детстве он стоял возле пустого кресла, клал обе ладони на высокий край и представлял, как однажды сядет туда сам. В памяти дед оставался огромным, почти до свода, и мысль занять его место казалась такой же невероятной, как мысль вырасти выше двери. Всё-таки мальчик её держал. Иногда видел себя взрослым, с драконом на северной площадке и собственным голосом в Зале. Рядом, кажется, обязательно стояла мать. Её лицо память опять спрятала, оставив платок у меня на шее и тёплые пальцы, поправляющие ткань.

Я коснулся узора сложенных крыльев. В груди отозвалось слабое тепло, сразу смешавшееся с холодом серых жил.

Тот мальчик хотел стать хозяином Громового Очага, а мне следовало понять, чего хотел я.

Пока получалось скверно. Дом притягивал. Запах дыма, старая царапина в комнате, Айрины руки на платке — всё это принадлежало Аррену и уже понемногу становилось моим, хотя я понятия не имел, имел ли право так думать. Дед впустил меня под крышу. Признал. Попросил прощения. Через несколько минут он убрал свою защиту и оставил первый камень мне. В нём спокойно помещались обе вещи. Так-то люди редко укладывались в одну понятную схему, и дед исключением не оказался.

Рэн тоже наверняка вёл свою игру. Где-то пропадал этой ночью, явился к грозовому с криво застёгнутым воротом, а теперь слишком уверенно говорил, что сумеет поднять Белое Крыло. Возможно, он успел с кем-то договориться. Возможно, только собирался. Я знал одно: отец уже прикидывал для меня дорогу к Небесному Трону и смотрел на мои связи примерно тем же взглядом, каким хороший воевода смотрит на новый проход через хребет. Полезная находка. Её требуется укрепить, поставить дозор и включить в общий план.

Дед действовал открытее. Его поддержка ощущалась настоящей, и всё же собственное мнение юного внука он принимал до той границы, где оно начинало мешать Очагу. Тогда на стол возвращались обычай, ответственность старших и люди, которым после моих решений придётся жить дальше.

Я откинулся назад и сразу упёрся лопатками в холодную стену. Тело отозвалось тяжёлой болью вдоль позвоночника. Ноги гудели, пальцы на правой руке временами сами поджимались, а сердце всё ещё сбивалось, когда серые узелки холодели под кожей. Отвар Айры помог, но запас сил от этого не вернулся. Он просто дал телу несколько спокойных минут, чтобы оно перестало разваливаться прямо за столом.

Снаружи донёсся низкий гул.

Я выпрямился и прислушался. Грозовой Кайра позвал тихо, почти без прежнего надрыва. Звук прошёл через камень и задержался под сводом. Через несколько мгновений ему ответил Кар-Рох. Его голос я узнал сразу: глубокая вибрация, ровная и долгая, от которой где-то возле двери едва слышно дрогнула деревянная миска.

Грозовой снова загудел. Теперь в его голосе было меньше тревоги. Он словно проверял, остался ли собеседник рядом. Кар-Рох ответил короче, потом добавил второй звук, совсем низкий. Разобрать смысл через стены я, конечно, не мог, да и Нить после отката едва теплилась. Всё же общий рисунок показался знакомым. Они опять разговаривали.

Из-за меня грозовой сорвался, а Кар-Рох закрыл меня. Для драконов это вполне могло считаться ссорой. Теперь вот снова сговорились, лежали по разные стороны площадки и переговаривались через снег, пока люди в доме решали их судьбы. Хорошо. Пусть хотя бы здесь дело понемногу исправлялось само.

Я закрыл глаза и попробовал осторожно коснуться Нити. В груди сразу кольнуло. Перед внутренним взглядом возникло тяжёлое тёплое пятно Кар-Роха, смазанное по краям. От него пришло присутствие, дальше канал задрожал и начал распадаться. Я тут же отпустил. Кремень говорила правду: до утра лезть туда не стоило. Кар-Рох и без моего вмешательства знал, что делать.

Оставался Сухарь.

Он лежал выше, под крылом Шаэ-Рааха, и запас пустоты в нём продолжал убывать. До утра должен продержаться. Очень полезные слова. До утра всё каким-то чудом держалось: люди под седловиной, Кайр за стеной, Сухарь на уступе, я возле стола. Потом наступит рассвет, и старшие снова начнут решать, кто куда полетит и сколько обычая потребуется, чтобы вынести из дома одну корзину корней.

Чёрт бы побрал этот полёт, отложенный до утра. И всю затею с ожиданием тоже.

Я потёр лицо ладонями. Злость вернулась слабая, почти сонная, однако внутри держалась крепко. Общая кромка почему-то превратилась для всех в единственное место, где можно добыть мглокорень. Вертикаль огромна, Пелена окружает хребты со всех сторон, корень растёт возле её верхнего слоя. Не мог же он собраться одной грядкой под северной седловиной, чтобы Вейр считал каждый стебель через своих хранителей.

Наверняка имелись другие места. Дальше, хуже, с неудобным подходом. Люди выбрали общую кромку за близость и богатые заросли, потом поделили право сбора, поставили хранителя и обросли правилами. Обычная история. У нас возле реабилитационного центра тоже была одна удобная дорога к дальним вольерам, и после весеннего размытия все продолжали ходить по ней, ругаться и вязнуть по колено, хотя в обход существовала старая лесовозная тропа. Она отнимала лишние двадцазть минут. Люди терпеть не могли лишние двадцать минут, зато на ругань могли потратить полдня.