— Сам ты, значит, налегке. — Ясень покачал головой и принялся расстягивать собственный ремень. — Ну да, чего я удивляюсь.

Он отвязал от седельной скобы скатанный мех — старую накидку, какие возят в дальнюю дорогу, — развернул и накинул мне на плечи, придержав у горла, пока я подбирал края.

— Это она же велела взять, — сказал он. — Я ей говорю: зачем, он же одет. А она говорит: возьмёшь, и всё. Вот как она это делает, а?

Потом полез за пазуху и достал свёрток из промасленной тряпицы.

— Держи. Тоже от Айры. Она его грела, а потом ещё раз, а потом сказала, что если я его довезу холодным, то могу не возвращаться.

Внутри был камень. Обыкновенный речной голыш, гладкий, с ладонь, обмотанный в два слоя. Тёплый. Я прижал его к груди, под куртку, и сидел так, чувствуя, как тепло расходится под рёбрами и как холодный ком там понемногу подаётся.

Ясень достал второе. Связку сухих тёмных ветвей, перевязанную красной жилой.

— А это, — сказал он и почему-то замялся. — Это она мне так отдала. Говорит: догонишь — отдашь ему. Не догонишь — сам съешь, раз такой умный.

— Съешь?

— Ну она сказала как-то иначе. — Он почесал бровь. — Она сказала грубее. Я тебе пересказываю прилично, потому что ты вон сидишь и дышишь через раз, тебе сейчас грубого не надо.

Я засмеялся, тут же закашлялся, и кашлял довольно долго, а Ясень молча ждал, пока это кончится, глядя куда-то мимо меня, на мешок.

— Родовик, — сказал я, отдышавшись.

— Он. Айра из своего взяла. У неё где-то свой лежит, она про него никому не говорит, а все знают.

Он поднялся, обошёл кулёк, присел уже возле него и потрогал. Развязал рукава, заглянул внутрь, вытащил один корень и повертел на свету. На срезе тот был лиловый, влажный, с прожилками.

— Живой, — сказал Ясень с уважением. — Надо же. Настоящий.

— Два десятка примерно. Может, меньше.

— Больше. — Он взвесил кулёк на руке, вернул корень обратно. — Два с хорошим хвостом. Ну, тоже дело. На первое время хватит, а там дед пошлёт нормальных людей, с корзинами. — Он помолчал. — Теперь-то пошлёт. Теперь у него выхода нет, ты ему дорогу показал.

Я сидел, держал камень под курткой и смотрел на брата.

Он был растрёпанный, в снегу до пояса, с красными от ветра щеками, а куртка у него была застёгнута наперекосяк — видно, одевался в темноте и бегом. И вот эта перекошенная застёжка почему-то сказала мне больше, чем всё остальное.

— Ясень, — сказал я. — А ты как узнал, куда лететь?

— Никак. — Он сел на снег рядом, спиной к своему грозовому, вытянул ноги. — Я не знал. Айра выбежала, кричит: улетел, на каменном, на север. Все стоят. Отец твой орёт, чтобы Тхар-Гхора седлали, дед ему говорит, что вслепую туда никто не пойдёт, и оба правы, что самое поганое. А Печать эта серая стоит у навеса и смотрит, будто ей представление показывают. — Он сплюнул в снег. — Ну я и подумал: на седловину ты не полезешь, ты же не дурак, ты про неё как я слышал при всех сказал, что туда вслепую нельзя. Значит, в обход. А в обход тут одна дорога, западная, через круглую. Я по ней в позапрошлую зиму ходил за отбившимся дрейком.

— И ты полетел.

— Я полетел. — Он пожал плечами. — Ну а что. Сидеть там и слушать, как они друг другу объясняют, кто чей старший?

Шаэ-Раах тем временем обошёл нас по кругу, обнюхал Кар-Роха, получил в ответ короткий ворчливый звук и лёг возле кулька. Положил на него голову, прямо мордой на мою куртку, и загудел низко, длинно, в землю. Кар-Рох ответил тем же тоном.

Я не понял, о чём они, — Нить у меня еле дышала. Но разговор это был точно. Они лежали в двух шагах друг от друга и переговаривались, как переговариваются двое, которые всю ночь искали одного дурака и наконец нашли.

— Он совсем не ложился, — сказал Ясень, кивнув на Шаэ-Рааха. — Твой синий. Как ты улетел, он поднялся на верхнем уступе и стоял. Стоял и смотрел на север. Малой твой к нему лез, а он его крылом обратно заворачивал. Это мне так передали.

Вот тут у меня перехватило.

Я отвернулся и некоторое время разглядывал кострище у дальней стены, потому что показывать брату лицо мне сейчас не хотелось. Ясень молчал и ковырял наст каблуком.

— Он там как? — спросил я наконец. — Малой.

— Живой. Вялый. — Ясень подобрал слово осторожно. — Немой твой от него не отходит. Он к нему ночью с котлом пришёл, и так с котлом и просидел. Я-то в драконах не то чтобы совсем дурак, я вижу: ждёт зверь. Не еды даже. Тебя ждёт.

— Мы успеваем, как думаешь?

— Успеваем, — сказал Ясень. — Еще есть время до полудня, если мы отсюда через час снимемся. Ты вон отдышись сперва.

Он повозился, устраиваясь поудобнее, и достал откуда-то плоскую флягу, отвинтил, понюхал и протянул мне.

— Отвар. Тёплый ещё. Пей давай.

Я взял и выпил. Горькое с кислым, морозница и что-то хвойное, — такое мне Айра наливала в Зале, когда Вейр сидел напротив. От глотка по горлу пошло тепло.

— Слушай, — сказал Ясень. — Я тебе одну вещь скажу, а ты не заводись.

— Давай.

— Дед распорядился, чтобы первый камень ты понёс сам. — Он смотрел прямо перед собой, на хребты. — Айра мне это сказала во дворе. Она была злая, как виверна на цепи, но сказала. И я, значит, стою и думаю: понесёт он сам. Ага. Он лежит сейчас где-нибудь под осыпью с остановившимся сердцем, и понесёт он сам разве что снег на себе.

Он помолчал, пожевал губу.

— До Совета день, Аррен. Целый день ещё. — Он повернул голову. — Я и решил, что донесёшь ты этот свой камень быстрее, если тебя кто-нибудь довезёт.

Я сидел и молчал.

Вчера ночью у общих загонов он честно сказал, что не знает, тот я или не тот, и повторять это не стал, но он просто взял и прилетел. У меня внутри аж дернулось что-то, к горлу подступило и там застряло.

— Ясень, — сказал я.

— Чего.

— Спасибо.

— Ага. — Он отобрал у меня флягу, отпил сам и завинтил крышку. — Ты потом деду это скажи, а не мне. Он там стоял, знаешь, как стоял? Прямой весь. Я на него посмотрел и подумал: сейчас упадёт. А он не упал.

Солнце поднялось выше, и по карнизу пошёл свет. Шаэ-Раах лежал с головой на кульке и гудел что-то Кар-Роху, а тот отвечал, и получалось у них ровно, будто они уже обо всём договорились и теперь просто разговаривали, чтобы не молчать. Камень под мехом отдавал тепло. Корни лежали в двух шагах, и их было два десятка с хвостом, живых, вылежавшихся в Пелене, — на три недели малому хватит, если считать по одному в день, а если по два, то на полторы, а там придумаем что-нибудь ещё.

Правда, придумывать теперь придётся быстрее, чем я рассчитывал.

Потому что оно постучало мне в грудь на той кромке, три раза и половину четвёртого, а потом прошло сквозь меня дальше и отпустило, когда на другом конце ничего не нашло. Это значит, что везу я домой не только корень.

Я эту мысль пока отложил. Она никуда не денется, я её довезу до дома в целости, а там разберёмся — с дедом, с Пряхой, со старухой Кремень, которая одна, кажется, во всём этом что-то понимает и молчит.

Сейчас надо было отдышаться, съесть что-нибудь, если у Ясеня найдётся, и подняться.

— У тебя пожевать есть? — спросил я.

— Есть, — сказал Ясень и полез за пазуху с той стороны, где, видимо, у него хранилось всё остальное. — Лепёшка. Она холодная и на ней, кажется, я сидел. Ты только Айре не говори.

Лепёшка и правда оказалась холодной, плоской и с одной стороны примятой так основательно, будто Ясень просидел на ней всю дорогу от Очага. Я жевал медленно, отламывая маленькие куски, и запивал отваром из его фляги, потому что горло после кромки саднило, а крупный кусок мог встать поперёк и тогда брату пришлось бы объяснять дома, как он нашёл наследника живым и умудрился потерять во время перекуса. Эта мысль меня почему-то развеселила. Я начал смеяться, снова закашлялся, Ясень дождался, пока я отдышусь, и подал флягу с таким лицом, словно именно этого от меня и ожидал.