Кар-Рох повернул ко мне морду.

Продолжаем?

Я проверил ноги. Дрожь уменьшилась. Сердце держало ритм, хотя грудь ощущалась пустой, будто внутри вычерпали всё до дна и оставили один работающий механизм. Подняться я смог со второй попытки. Кар-Рох проследил за этим очень внимательно.

— До белой осыпи, — сказал я. — Там снова проверим.

Он согласился. На спину я забирался с камня у стены, чтобы сберечь силы. Кар-Рох подставил крыло, и всё равно возле чаши пришлось остановиться, прижавшись лбом к тёплой пластине. Перед глазами потемнело, затем прошло. Я устроился между лопатками, проверил нож на поясе и завязал платок плотнее.

Взлёт с карниза вышел проще. Дракон разбежался на несколько шагов и ушёл вниз, набирая скорость. Желудок опять поднялся к горлу, зато через мгновение крылья поймали поток, и мы пошли над долиной почти без усилия.

Я вернулся к его дыханию. Вдох на подъёме крыльев, выдох на ударе вниз. Тепло пришло через несколько циклов, слабее прежнего. Кар-Рох видно устал. Это ощущалось по тому, как долго он держал крылья раскрытыми и выбирал потоки, позволяющие экономить силу. Я старался лежать ровно и не мешать ему лишними движениями.

Расколотый пик вырос впереди. Теперь сомнений почти не осталось. Правый зубец поднимался выше, левый уходил наружу, между ними лежала узкая щель, в которой не держался снег. Мы прошли западнее. Пик остался справа, как и требовала карта.

За ним открылась белая осыпь.

Она стекала по склону широкой полосой, светлой даже ночью. Снег там почти не лежал: мелкий камень, видимо, всё время двигался под ветром. По краям торчали редкие тёмные плиты. Кар-Рох снизился, и я увидел, как отдельные камешки катятся вниз, подпрыгивая на выступах. Где-то в глубине горы раздавался сухой грохот. Наверное, осыпь двигалась постоянно.

По карте над ней следовало набрать высоту. Три чёрных выступа пока не показывались. Если держаться низко, склон закроет их до последнего, и мы рискуем выйти прямо к седловине. Высота тут служила ориентиром и запасом для поворота.

Надо подняться, передал я. Медленно. Если ветер станет плохим, уходим западнее.

Кар-Рох принял решение, чуть развернулся к склону и ударил крыльями. Воздух над осыпью действительно оказался рваным. Первый поток подбросил нас вверх, второй ударил снизу в левое крыло. Дракон качнулся. Я съехал вдоль правой пластины, удержался локтем и сразу почувствовал, как Кар-Рох выправляет спину под моим весом.

По Нити прошёл резкий вопрос. Держусь, ответил я. Чуть сполз. Подними правую сторону медленнее.

Он поправился. Следующий взмах сделал короче, затем ушёл западнее, где склон изгибался и ветер шёл ровнее. Я подтянулся обратно в чашу. Сердце забилось часто, но без провала. Тепло Кар-Роха собралось вокруг живота плотнее, словно он затягивал на мне невидимый ремень.

Мы поднялись над верхним краем осыпи и тогда впереди появились три выступа. Они торчали из западного склона один за другим, чёрные на фоне снега, загнутые вверх. Когти. Дальше хребет уходил к востоку, и за ним лежала седловина, пока скрытая камнем.

Серые жилы под рукавом внезапно похолодели. Я сперва решил, что рука просто попала под ветер. Прижал локоть к боку. Холод остался и пошёл выше, к плечу, тонкой знакомой струной.

Кар-Рох видно почувствовал мою реакцию и сразу перестал набирать высоту.

Я смотрел на три выступа. Снег над ними двигался. Ветер тоже был слышен. Ничего похожего на неподвижную тишину из памяти грозового и всё же серый след под кожей отозвался на что-то впереди.

По Нити пришёл осторожный вопрос Кар-Роха.

Я не ответил сразу. Прислушался к телу, стараясь отделить страх от самого ощущения. Холод держался ровно, ритма из трёх ударов пока не было.

Дальше медленно, — сказал я. — И ещё западнее. Седловину держим за хребтом. Если снег остановится или пропадёт ветер, разворачиваемся сразу.

Кар-Рох молча принял. Он опустил левое крыло и повёл нас шире, прочь от трёх чёрных когтей, выбирая дорогу там, где ветер оставался сильным и живым.

Кар-Рох забирал всё дальше на запад, и холод в предплечьях понемногу отступал.

Сначала я решил, что мне просто хочется в это верить. Такое со мной случалось и раньше: сидишь у клетки, ждёшь перемены, и через час тебе кажется, будто зверь дышит спокойнее, а на самом деле это ты сам устал. Поэтому я не стал сразу радоваться. Прижал локоть к боку, подержал так, досчитал про себя до двадцати и только потом проверил снова. Холод и правда ушёл глубже, стал тоньше. Он ещё лежал под кожей, вдоль тех линий, которые Пряха называла моими жилами, но струна от запястья к сердцу больше не натягивалась.

Похоже на то, как отходит вода от ног, если стоять на отмели и не двигаться. Сначала по щиколотку, потом холодит только пальцы, потом остаётся один мокрый песок.

Три когтя уплывали вправо и назад. Они торчали из снега одинаковые с виду, загнутые кверху, и я поймал себя на том, что всё время поворачиваю к ним голову, хотя смотреть там было не на что. Под ними в лощине лежал снег. Обыкновенный снег, ровный, чистый, без всякой особенной приметы. Именно эта ровность мне и не нравилась. Наверху, вдоль гребней, ветер работал без остановки: срывал крупу, закручивал её у скал, тянул белые хвосты к востоку. А там, в лощине, поверхность выглядела так, будто по ней сверху прошлись широкой ладонью и придавили.

Может, там просто затишье. Гора закрывает, воздух стоит, снег ложится ровно. Я сам видел похожие карманы в горах прошлой жизни, ничего мистического, обычная аэродинамика. Вроде все правильно, только объяснение это ложилось на меня плохо, как чужая одежда, и я перестал его примерять.

— Держи западнее, — сказал я в ветер и одновременно послал образ по Нити.

Кар-Рох ответил раньше, чем я договорил. Он уже шёл западнее, с того самого мгновения, как почуял мою реакцию, и моя просьба пришла к нему вдогонку, будто я командовал тем, что и так делалось. Ну, так со зверем часто и бывает. Ты отдаёшь приказ, а зверь его выполнил до тебя, и тебе остаётся только сделать умное лицо и считать, что вы договорились. По Нити от каменного пришло короткое недовольство, чуть сдобренное чем-то похожим на снисхождение. Примерный смысл: знаю, сам вижу, сиди ровно.

Сидеть ровно я старался. Дым родовика давно выветрился из головы, тепло от спины дракона держалось, но между лопатками у меня начинало ныть, и правая нога временами делалась чужой. Я перекладывал вес, разгибал пальцы по одному и снова обхватывал костяные выступы. Каждый взмах крыльев поднимал меня и опускал, и я старался входить в этот подъём заранее, не дожидаясь толчка, как учил Рэн на Тхар-Гхоре. Получалось через раз. На втором десятке взмахов я вообще перестал считать и просто дышал вместе с ним.

Небо впереди светлело. Не рассвет ещё, а то серое разведение темноты, когда звёзды над западными вершинами держатся, а над восточными уже растворились. Снег на склонах начал отделяться от камня. Я стал различать подробности, которых час назад не видел: тёмные полосы осыпей, наклонные плиты, узкие складки, где лежала тень. Карта в голове наконец зацепилась за что-то настоящее.

Наклонный гребень я узнал по длине. Он тянулся куда дольше, чем я представлял себе по коже, — там он выглядел короткой чёрточкой, а здесь шёл и шёл, и Кар-Рох держался вдоль него, срезая повороты. Ветер тут дул ровно, с одной стороны. Я поймал себя на мысли, что человек, рисовавший карту, наверняка летел этой самой дорогой и мёрз в этом самом месте, и оттого пометки у него выходили такие: не расстояния, а приметы. Расстояние в горах всё равно врёт. Примета не врёт.

За гребнем открылась круглая вершина.

Я даже привстал в чаше, насколько позволяли ноги. Она была именно круглая, с плоским верхом, будто кто-то срезал макушку одним движением и оставил белую шапку. На карте её нарисовали больше, чем надо, — там она занимала чуть ли не половину поля. Теперь я понимал почему. Если летишь этой дорогой, то смотришь на неё долго, ждёшь её, радуешься ей. Значит, она большая. Всё честно.