— Остальное после сна, — сказал он и коротко кивнул на мои колени где устроился Сухарь. — Результат уже лежит у тебя на коленях.

Ночью он снял с меня свою защиту, и всю дорогу обратно я ждал, что дома меня встретит разбор с первого шага. Он смотрел на корни и на спящего зверя. Выходило, спрашивать он собирался позже и по-другому.

Сухарь дёрнул ухом и придвинул морду ближе. Рука Молчуна легла мне на плечо. Я закрыл глаза прямо там, возле котла, среди запаха живого корня и тёплой чешуи.

Проспал я недолго. Солнце успело перейти на другую сторону двора, и по положению света выходило, что полдень уже миновал. Мерн всё-таки добрался до меня: разбудил, послушал грудь, заставил выпить что-то густое и велел Айре не давать мне вставать хотя бы до тех пор, пока чаша не опустеет. Спорить с ним после ночи я не стал. Возможно, просто не успел = он ушёл к Кайру сразу, как убедился, что отвар проглочен.

Меня отмыли тёплой водой, переодели в сухую рубаху и вернули платок матери. Айра завязала его плотнее обычного, закрыв серые линии на шее. Потом поставила передо мной миску и следила, пока я не выскреб дно. Только после этого отвела в Длинный Зал.

Внутри было тепло. Боковой очаг горел ровно, на камне сушились мои перчатки. Два чёрных камня оставались на Столе Крыла, один возле дедова места, второй ближе к середине. Такой камень кладут, когда хотят при людях сказать: слову старшего мы больше не верим, пусть разбирает Круг. Первый лежал из-за меня, второй — из-за того, что дед поднял людей на общую кромку без спроса соседей. Рэн стоял у стены с именами ушедших. Пряха сидела на дальней скамье и перебирала узлы на запястье — женщина Серой Печати, приехавшая посмотреть на вернувшегося наследника раньше, чем на него посмотрит Совет. Дед занял главное кресло. Мне оставили место у огня и подложили под спину свёрнутый мех.

Рэн дождался, пока я сяду, и только тогда повернулся. Лицо у него было спокойным. От этого я заранее приготовился к худшему.

— Западный обход ночью, на каменном дрейке после двойного срыва сердечного веретена, — произнёс он, глядя мне прямо в лицо. — Без карты в руках. С посадкой на старом карнизе и возвращением с грузом. Решение было безрассудным. Исполнение — работа всадника.

Похвала вошла куда-то глубже, чем следовало. Тело Аррена услышало её первым, расправило плечи, и только потом я вспомнил, сколько раз за ночь мог свалиться со спины.

— Карта в руках мне бы мешала, — сказал я. — Особенно на обратном пути. Руки были заняты шеей Кар-Роха, на которой я болтался.

Уголок рта Рэна дрогнул. Дед выдохнул в бороду. Пряха продолжала перебирать узлы, хотя один раз всё-таки подняла глаза.

Айра положила передо мной полосу выделанной кожи и уголь. Я начал чертить. Сначала западный обход: расколотый пик, осыпь, три выступа. За ними обозначил лощину, где снег лежал слишком ровно. Потом провёл линию к наклонному гребню и круглой вершине. У двух водяных трещин рука остановилась.

— Здесь кромка, — сказал я. — Мглокорень идёт вдоль воды. Пелена подошла почти под камень. Когда начался стук, её уровень поднялся и опустился, будто под ней что-то вдохнуло.

Дед подался вперёд. Костяные пальцы легли на край стола и тихо стукнули по граниту.

— Насколько поднялась?

— На глаз — по голени взрослому человеку. Возможно, меньше. Я сидел у стены, голова работала скверно. Кар-Рох тоже увидел движение.

Я отметил место углём и рассказал про ритм. Про три толчка, половину четвёртого, холод в жилах. Потом — про движение по Нити к Сухарю и то, как воздействие отпустило, когда не достало до цели. Слова выходили сухими. Я держался за порядок деталей: сперва жилы, потом сердце, затем третья Нить. Так проще было не вспоминать ощущение чужой руки, которая шарит по полке и проходит через тебя.

— Кайр всю ночь повторял этот счёт пальцами, — добавил я. — Ясень видел.

Пряха перестала трогать узлы.

— Значит, след остался в человеке, — сказала она, впервые за весь разговор оторвавшись от ремешка на запястье. — Серое прошло по связанному и зацепилось там, где Нить входила в кровь. На человеческом: Кайра попробовали на вкус, наследник. Выплюнули, а рот не закрыли.

От её слов у меня под рукавами снова пошёл холод. Кайра попробовали и бросили, меня попробовали и пошли дальше. Выходило, что ни один из нас двоих тому, кто стучит, по-настоящему не нужен.

Дед посмотрел на неё тяжело.

— У тебя для всего находится человеческое слово, когда уже успела напугать своим.

— Потому меня и зовут, Громовой. Сначала пугаю правильно, потом объясняю доступно.

Сказано это было буднично, будто перечисляла, за что ей платят. Я в который раз попробовал понять, на чьей она стороне, и в который раз не понял.

Рэн взял кожу и развернул к себе. Его палец прошёл по нарисованной дороге, задержался возле трёх когтей.

— То место, где ощупали Кайра, лежит восточнее обхода, — сказал он, не поднимая глаз от кожи. — На кромке тебя достали снова. Между этими двумя точками час с половиной лёту.

— Я не знаю, одно ли это поле. Ритм совпал. Жилы ответили одинаково. Этого достаточно, чтобы держаться подальше от обеих точек.

— Для полёта достаточно, — Рэн снял палец с кожи и положил ладонь на стол. — Для решения — мало.

Вот он, человек Гнезда. Гнездо — это там, где Империя растит всадников для Трона: закрытые уступы, учителя, счёт зверям по породам и по пользе. Отец прожил там больше, чем здесь, и привычка осталась. Ему требовалось назвать явление, определить предел, понять, можно ли поставить рядом караул и чей знак будет стоять на карте. Я смотрел на его палец возле кромки и думал, что неизвестная сила уже стала для него участком задачи.

Дед увидел другое.

— Круг спросит, почему беда поднялась после возвращения внука, — сказал он. Домашний голос у него оставался тихим, однако камни на столе сразу сделались заметнее. — Вейр свяжет жилы, морок и малого одной верёвкой. Если мы сами промолчим про стук, Серая скажет. Если Серая промолчит, Кайр когда-нибудь очнётся и скажет, если нан енго надавят.

Пряха чуть склонила голову.

Я подтянул кожу обратно и провёл углём две точки на разных концах стола. Одной обозначил себя, другой — Сухаря.

— Тогда разведём нас, — сказал я. — До малого дотянулись через меня. Выходит, я вроде тропы: пока мы рядом, идти по ней легче. Сухарь останется на уступе со старшими, я уйду в другой конец Очага до Совета.

— Расстояние уже спасло его на кромке, — заметил Рэн.

— Именно. И ещё нужно спрятать его звучание от того… от чего бы то ни было, что его ищет…

Я повернулся к Пряхе. Она смотрела на две угольные точки и улыбалась краем рта, словно ждала, когда я дойду до нужного вопроса.

— Твой Шаат взрослый теневой, и ходит он по горам, далеко от Пелены, — сказал я, подбирая слова осторожно. — Про малого ты сразу сказала, что он звучит не по росту и это рано или поздно услышат. Про твоего так никто не говорит. Значит, он умеет держать себя тихо. Сухаря этому можно научить?

Пряха провела большим пальцем по свежему узлу.

— Сможет ли — спросишь у малого. Научу ли я — это уже другой разговор.

— Цена есть, правильно понимаю тебя?

— Ты ещё прошлую не заплатил, наследник.

— Тогда назови условия за урок. Не за перенос мглы от Шаата к Сухарю. Переноса больше не будет.

Она перестала улыбаться. Несколько мгновений слышно было, как в очаге трескается смоляная ветка.

— Есть способ, — сказала Пряха и вернулась к своим узлам. — Этого тебе пока хватит.

Больше она не открыла рта. Значит, способ есть, и он стоит ровно столько, сколько она решит с меня взять.

Рэн положил ладонь на нарисованного Сухаря. Жест был спокойный, почти рассеянный.

— После Совета теневой пойдёт со мной в Гнездо, — произнёс он тем же голосом, каким минуту назад разбирал ветер над гребнем. — Серая Печать и Трон умеют скрывать зверей, чьё присутствие привлекает внимание снизу. Там есть закрытые уступы и люди, способные удержать поле вокруг него.