Да, отец вошёл в дело с конца. Начало он пока слышал чужими словами. И всё же накосячил здесь я.

Я упёрся ладонью в тёплый бок Кар-Роха и поднялся. С первой попытки ноги подвели, пришлось снова опереться плечом о пластину. Каменный повернул ко мне морду и выдохнул пар в волосы. Я постоял так немного, дождался, пока площадка перестанет качаться, затем отступил от него на полшага.

Рэн приблизился. Он остановился совсем близко и оглядел моё лицо. Взгляд задержался возле губ, потом спустился к рукаву. Видимо, серые жилы опять показались. Отец схватил меня за запястье и подтянул ткань выше.

Холод сразу вошёл под кожу. Я напряг руку, однако вырываться не стал.

— Что это?

— След серого вдоха. Сухарь умирал, Пряха помогла передать ему резонанс через меня.

— Когда?

— Утром.

Он повернул моё предплечье к свету лампы. Серые узлы проступали отчётливо. Возле запястья кожа оставалась холодной после недавнего отклика. Рэн провёл большим пальцем рядом с одним узлом и резко отпустил руку.

— Утром ты пропустил через собственное сердечное веретено поток теневого штурмового. Вечером дважды вошёл в память чужого грозового через каменного. Между этими делами ты ещё успел потратить резерв на неизвестную мне технику возле общих загонов. Я верно собрал твой день?

Про Тепло Истока ему тоже уже оказывается сообщили. Видимо, круговая весть добралась дальше, чем я думал.

— В целом верно.

— В целом, — повторил отец. — Отличное слово. Оно удобно прикрывает всё, что ты решил пока оставить при себе.

Я промолчал. Кар-Рох снова заворчал за спиной. Рэн повернул голову, и одного его взгляда хватило, чтобы каменный замер. Ворчание осталось, только стало тише.

— Тебе дали свободу в этом доме, — продолжил отец. Голос у него сделался жёстче. — Отец прикрыл тебя перед родами. Поднял старый обычай, взял на себя твои слова и твои поступки. Пряха при тебе же сказала, что зверю на сегодня хватит. После этого ты решил распоряжаться собой так, будто каждая следующая минута обязана ждать, пока ты закончишь опыт.

— Люди оставались у седловины, — сказал я.

— Я это услышал. И вижу Кайра за стеной. Слышу его зверя. Ты сейчас стоишь передо мной только благодаря своему каменному, который успел закрыть тебя телом. Ещё один разряд прошёл бы ниже, и возле седловины осталось бы двое, а здесь добавился бы третий.

Он шагнул ближе. Мне пришлось задрать голову. Рэн был ненамного выше, однако рядом с ним пространство словно становилось теснее. Драконий резонанс ощущался в воздухе, сухой и электрический. Волосы на руках приподнялись даже под рукавами.

— Печать видела твои поступки, и она унесёт их с собой, — сказал он. — К утру об этом будет знать Вейр, раньше, чем я соберу для Совета хоть одно внятное слово в ответ. Дед поставил под тебя своё старшинство и весь здешний обычай — а ты в первую же ночь дал Ветряным повод сказать, что старик прикрывает порченого внука. Твои драконы стоят без железа, твой немой ест за Столом Крыла — и вот чем ты платишь за это доверие: лезешь в чужую Нить после прямого предупреждения, поднимаешь раненого зверя в ужас и заставляешь половину Очага хвататься за копья.

Говорил он громко, и это тоже явно был расчёт: пусть половина Очага своими глазами увидит, что Повелитель держит сына в кулаке и что спрос за ночь уже состоялся здесь, при свидетелях. Тогда Вейру не за что будет ухватиться — спрос был, и не втихую. Понимая это, я не спорил.

И всё-таки сквозь этот расчёт пробивалось что-то резче, чем требовало дело, — будто вечер у него и без того не задался, а тут ещё это. Я не стал спрашивать, откуда взялась лишняя злость. У Повелителя своя ночь была этой ночью, у меня своя, и выяснять, где он бегал до того, как примчался сюда с криво застёгнутым воротом, явно стоило в другой раз.

Слово «доверие» снова задело. Хотелось ответить, что я никого не заставлял хвататься за оружие. Хотелось напомнить, как легко здешние люди поднимали копья при виде Кар-Роха. Можно было сказать и про саму Пряху: теперь она выставила себя голосом здравого смысла. Хороший разговор получился бы, громкий. К утру Вейр узнал бы каждую фразу.

Я посмотрел на деда. Он стоял возле двери и слушал, опираясь костяной рукой о косяк. Вмешиваться старик пока не собирался. Айра находилась рядом, сжав губы так, что они превратились в тонкую линию. Пряха наблюдала из-за плеча Рэна. На её лице уже не осталось усмешки.

— Я понял, — сказал я.

Отец ждал продолжения. Видимо, двух слов ему было мало.

— Я полез слишком глубоко, — добавил я. — Грозовой был истощён, Кар-Рох тоже устал после первого контакта, а собственный резерв я оценил плохо. Держать меру — моё ремесло, не чьё-то ещё, и в этот раз я его не потянул. Дальше объяснять нечего.

Больше оправдываться я не собирался — не потому что сказать было нечего, а потому что имелась вещь поважнее оправданий.

— И ещё одно, — сказал я. — Грозовой вспомнил разговор с Кайром чётче, чем в первый раз. Три толчка и оборванный четвёртый, что-то вроде ощупывания, будто оно искало, кто идёт мимо, а не било сразу. Если это так, к седловине нельзя лететь вслепую — оно почует любого, кто сунется той же дорогой.

Про тюрьму я так и не сказал. Фраза продолжала сидеть внутри и просилась наружу: я сюда приехал учиться, свободу мне подарком выдавать поздно, свою жизнь я уже вытащил сам. Всё это оставалось правдой. Только рядом лежал зверь, которому я заставил ещё раз прожить худшее мгновение его дороги. Он согласился подойти и доверился Кар-Роху. Дальше меру должен был держать я.

Рэн смотрел мне в лицо ещё несколько мгновений. Я ожидал нового удара словами, однако он медленно выдохнул. Давление вокруг слегка ослабло.

— Запомни это ощущение, — произнёс он. — Когда ноги тебя не держат, а твой дракон решает, сколько тел поставить между тобой и последствием. У всадника редко бывает более честный урок.

Он повернулся к Пряхе.

— Ты говоришь, след в его жилах отозвался на то, что встретило звено?

— Грозовой узнал присутствие. Теперь мальчик, кажется, вытащил ещё что-то. Перед срывом оба замерли одинаково, а серое под кожей пошло узлами. Что именно он увидел, спросишь у него сам. Я чужую память за него пересказывать не стану.

— Три толчка и обрыв на четвёртом я услышал, — сказал он. — Об остальном договорим в Зале. Здесь продолжать никто не будет.

Рэн оглядел собравшихся, но заговорил тише, будто нарочно оставляя главное слово не себе.

— Грозового пока не трогать, — сказал он. — Крыло разбито, и лишний шум сейчас хуже любого лечения.

Он перевёл взгляд на деда, коротко наклонил голову и отступил на полшага в сторону, уступая ему середину площадки.

Гром-Дед шагнул вперёд, и голос его поднялся над площадкой без всякого крика.

— Остальным разойтись по домам, — произнёс он. — Всё, что здесь видели этой ночью, останется в Громовом Очаге до моего слова. Айра, вели принести тёплые камни, обернуть тряпицей и положить зверю у здоровой стороны — сам подвинется, когда пожелает. И воды к чаше, покуда новую не сладили. А слово, что внук сегодня сказал при вас голосом раньше срока, — тоже моё слово. Я развязал ему язык на время беды, и перед Советом за это отвечу сам.

Айра кивнула и тут же отправила кого-то из женщин за камнями. Рэн не оспорил ни звука — здесь распоряжался Очаг, а не Тхар-Гхор, и сын под этой крышей давно научился знать разницу.

Последнее распоряжение едва ли удержало бы слухи, но люди приняли его серьёзно. Несколько человек уже начали отходить. Женщина у навеса увела ребёнка, прикрыв ему голову полой накидки. Мужчины с копьями опустили оружие и направились к ограде.

Отец посмотрел на деда.

— Нам нужно собрать полную дорогу, пока каждый здесь не унёс себе отдельную версию. Кайр, седловина, первый контакт с грозовым и то, что Аррен почувствовал в сером вдохе. Я пока услышал обрывки.

Дед медленно кивнул.

— За Столом поговорим.

— Сейчас, — сказал Рэн. — В Зал пойдут все, кто видел достаточно, чтобы добавить хоть одно точное слово. Ты, Айра, Кремень и Пряха. Аррен тоже. Мерна от Кайра не отрывать — слово с него возьмём там же. Зал ему ни к чему.