Зато я видел, что он сделал. Свои черты он обернул в обычную обязанность певца, вину раздал на весь Круг, где каждый старший тоже ставил свой знак, а самые старые решения отдал покойнику, с которого уже не спросишь.

Вейр снова заговорил, обращаясь ко всему кругу:

— И ещё одно, пока все здесь. Спор у нас о вернувшемся из серого низа, и вернувшийся этот — сын Повелителя Трона. Вон его отец стоит, а внизу на уступе лежит его Владыка, все утром видели, как перед ним наши звери легли. Я не хочу, чтобы потом в столице говорили, будто Коготь по злобе затравил имперского сына. И не хочу, чтобы у нас говорили, будто Громовые при Владыке за спиной продавили Круг. Пусть у Поля стоит Серая Печать. Что увидит, то запишет и отнесёт Трону целиком. Тогда ни там, ни здесь никто не скажет, что его не слышали.

Пряха стояла у края площадки, подставив ветру плечо. Она убрала палец с узла и взглянула на Ивву.

— Свидетельствовать могу, — сказала она ровно, будто речь шла о том, кому завтра носить воду. — Запишу то, что увижу своими глазами, и больше ничего. Серый ли там низ или что другое, пусть решает Круг и те, кто войдёт. А если потом кто-нибудь станет пересказывать мою запись со своими добавками, моего имени под этим не будет, и я это скажу где положено. Вот об этом, Вейр, договоримся сейчас, при всех, чтобы потом никто не вспоминал иначе.

Она говорила как человек, который заранее снимает с себя лишнюю ответственность, и я так и не понял, чем это для меня обернётся.

На её груди качнулась свинцовая пломба.

Я вспомнил, как отец смотрел на неё у ворот Очага и как она объясняла, кому отвечает. Запись прочтут при Троне. Возможно, люди, которых Рэн знает, а возможно, и ему ничего не скажут. Что именно увидит Пряха, я представлял слишком хорошо: дед слышал в Ясной Степи два удара, отец чувствовал рядом со мной чужое присутствие. За всё время в этом мире я научился выбирать слова, подстраивать голос, вовремя придерживать язык, но в Поле это помогало мало.

Человек с тремя чертами на куртке тем временем убрал ладонь с пояса и заложил большие пальцы за ремень. Второй снова наклонился к соседу и заговорил вполголоса. За моей спиной Рэн перенёс вес обратно, я услышал это по скрипу подошвы.

Я посмотрел на Торвина, потом на Сквора и понял, кажется, отчего напряжение схлынуло так же быстро, как поднялось. Вейр дал каждому возможность отложить нож до утра. Если Поле подтвердит строку, значит, она живая, и тогда все двадцать лет решений придётся поднимать заново, и первым отвечать будет тот, кто пел. Тогда и Жила, и Рог, и Волна спросят своё уже по праву, при всём Круге, и спрашивать будут долго.

Если Поле строку не подтвердит, её положат обратно, как лежала, и отвечать будет наш дом. Хвататься за ножи сегодня, пока неясно, чья правда устоит, никому не было смысла. И всё это теперь держалось на мне, на том, что увидят во мне завтра утром.

Ивва попросила подать ей кожу. Я передал свиток, и она сама, вполголоса, прочла нижнюю строку ещё раз, а Кремень кивала на каждом слове и на условии о старших постучала пальцем по краю чаши.

Торвин опустился на свой камень. Ему пришлось подобрать мех самому, потому что человек за спиной засмотрелся на Ивву. Старшая свернула край кожи, придержала его у пояса и посмотрела на меня.

— Ты принёс запись, Аррен, — сказала она неторопливо. — Запись называет проверку. Вейр её принял, я слышала. Теперь хочу услышать от тебя самого: требуешь ли ты, чтобы Поле посмотрело на тебя при старших? Подумай, прежде.

Ивва ждала, не шевелясь. Я откашлялся, потому что горло пересохло.

— Требую, — сказал я, и вышло слишком тихо для площадки, пришлось повторить громче. — Требую по той строке, которую прочитал. Пусть смотрят. Если моё право там записано, я хочу получить его так, как записано, при всех, чтобы потом никто не сказал, будто моё право дед достал из своего сундука.

Сказанное ушло от меня в круг, и я почти почувствовал, как его подхватили и понесли по камням.

Вейр кивнул Ивве. Лицо у него осталось спокойным, только пальцы, всё это время сжимавшие край пояса, разжались, и он выдохнул медленно, как выдыхает человек, который долго нёс тяжёлое и наконец поставил на землю.

Я догадался почему.

Пока старшие смотрели на бирки, он стоял в углу, и загнал его туда я. А Поле, которого я сейчас потребовал, выводило его из этого угла. Ему сказали, что во мне там видно двоих, дед при всех подтвердил два удара, и если завтра старшие увидят то, что ему обещали, про бирки и дядю уже никто не вспомнит. Об условиях он заговорил первым, пока никто другой не успел.

— Если Поле покажет в нём серый низ, пусть уходит с плато, и теневой уходит вместе с ним. Этого он сам вчера хотел, мой гонец слышал это у вашего огня. — Он чуть повернул голову к дедову камню, и опущенное веко почти закрыло глаз. — Громовому Очагу тогда понадобится наследник. Круг его сегодня уже видел. Ясень Громовой, скорлупа ответила ему с первого раза. Я предлагаю назвать его сразу, в том же решении, чтобы потом Громовым не пришлось собирать Круг второй раз.

Произнёс он это спокойно, как давно решённое, и я обернулся.

Брат стоял у деда. Лицо у него оставалось каменным, только кадык дёрнулся под воротом, и пальцы на ремне сжались. На меня он не посмотрел. Смотрел на Ивву, словно от неё одной зависело, куда ему сейчас девать руки.

Дед заговорил только тогда, когда Ивва повернулась к нему.

— Если внука выведут, место примет Ясень, — сказал старик. — Слово нашего дома вы получили. Теперь скажите, что будет, если Поле подтвердит право Аррена.

Сказал он это ровно и я сначала удивился, как легко старик отдал моё место, а потом разглядел ход. Вейр предлагал наследника так, будто о нашем доме заботился больше нас самих. Замешкай дед или заспорь, и у костров сегодня же сказали бы, что Громовые вцепились в вернувшегося и готовы оставить пустое место во главе, лишь бы не отдать его.

Дед забрал у Вейра эту заботу, сам назвал Ясеня и тут же потребовал ответа за другой исход, так что теперь уже Вейру приходилось говорить о том, что он отдаст при моей правоте. Я про себя одобрил. Раз уж я сам потребовал Поля, ставка должна была быть честной с обеих сторон. Ясень у деда за плечом так и не поднял глаз.

Сквор поднял беспалую руку. Тремя оставшимися пальцами он постучал себе по колену, и Ивва дала ему слово коротким кивком.

— Я своё скажу, пока вы тут наследников делите, как козий поприток, — прохрипел он, глядя на кожу в руках у Иввы. — Что завтра в мальчишке увидят, мне до завтра без надобности. А строку мне сегодня допели, и слышал я её первый раз за всю жизнь. Вот что я хочу. Чтобы с этого дня её пели целиком, до последнего слова, над каждым нашим ребёнком, кого собираются вести за камень. У Рога тоже бирки есть, имена я сейчас поднимать не стану, иначе за себя не ручаюсь. Скажу одно. Если у кого из наших после третьей тишины уши к Полю открыты, я хочу это знать ещё до камня предков. После камня мы их не находим. Ни живыми, ни костями.

Торвин добавил, что бирки прежних решений поднимет у себя, что бы завтра ни увидели во мне.

Вейр попробовал вернуть разговор к моему камню: сказал, что Круг собрался из-за одного вернувшегося и о прочих делах рассуждать сегодня рано.

Ивва дала ему закончить, разгладила ладонью край кожи и только потом подняла на него глаза.

— Строку слышали все семь огней, Вейр, — сказала она, и в её голосе впервые за день проступило что-то холодное. — Раз слышали, забыть её обратно уже не выйдет, ни у тебя, ни у меня. Кого по ней проверять и когда, решим по каждому отдельно, тут ты прав. Но половину строки Круг больше петь не будет. Кто у этих камней запоёт её укороченной, того я остановлю сама, при всех, и пусть потом объясняется перед своим очагом. Так Круг слышал.

Я слушал, опираясь локтями на колени.

Тень от Круглого Дома понемногу доползла до моих сапог, и холод добрался до ступней. В какой-то момент разговор стал отдаляться, словно старшие сидели гораздо дальше, и мне пришлось сжать край скамьи, чтобы удержаться в настоящем.