– Наконец самолет прибыл в аэропорт Инчхон. Из него я вышел с улыбкой, к которой я привыкал так долго, что она стала ощущаться настоящей. Каждый раз, оказываясь близко к кому-то, я хотел извиниться по-немецки; сталкиваясь с кем-то взглядом, я хотел улыбнуться. Но когда я прошел миграционный контроль, понял… Что теперь, среди корейцев, которые вышли встречать свои семьи и друзей, проскальзывающих мимо меня, я не выделяюсь. Теперь я благополучно вернулся в культуру, где мне не нужно улыбаться или здороваться с незнакомыми людьми. Я не понимал… не понимал, почему тогда это осознание обволокло меня болью.

Она чувствовала, как звуки насекомых за окном впиваются, словно иголкой, в тишину этой комнаты. В плотную тишину – словно заправленная в пяльцы ткань, в которой иголка проделывает тысячи дырочек.

Их тени все так же неподвижны. Она не издает даже звука дыхания, а его лицо побледнело так, словно обратилось в лед.

– Кстати, припоминаю, что мы – в тот год, когда переехали в Германию, – всей семьей, не считая отца, отправились в путешествие в Италию. – Он начал говорить более бегло. Словно текст, расплывшийся из-за поспешного письма в темноте. Строка пересекается с другой, чернила на чернилах, одно воспоминание накладывается на другое. – Я особо ничего не помню. Ничего не помню и про Италию: ни картин, ни соборов, ни еду. Помню только могильные плиты в катакомбах.

– Город мертвых… Каждый раз, когда тоннель заканчивается, он разделялся на три пути. Я сполна ощутил ужас того места, когда мне сказали, что бывали туристы, которые заблудились здесь и умерли с голоду. Все стены этих каменных проходов были составлены из гробниц в форме маленьких и крупных ящиков. Гид-кореянка, когда мы туда пришли, спросила: «Как вы думаете, почему гробы пустые?» Моя сестренка звонким голосом ответила: «Потому что все из них унесли в музей?» Неправильно. «Кто-то украл?..» – спросил другой турист, однако гид снова покачала головой. «Они все здесь, – сказала гид, словно гордясь своим ответом. – Если провести химический анализ почвы в этих гробницах, то вы найдете в ней фосфор и кальций. Человеческие мощи в процессе тысячелетнего гниения превращаются в почву такого состава».

Она выглянула в окно. Провода в темноте все так же запутаны – как сложная задачка. По высоковольтным проводам в тишине спокойно пролетают тысячи голосов, изображений и мерцающих букв.

– Меня чуть не стошнило… Потому что было страшно смотреть на эту землю. Потому что казалось, что эта земля погребет и меня. Но я не мог убежать, было слишком темно. Три развязки простирались в бесконечность в абсолютно идентичных узорах.

– Чуть не стошнило, – пробормотала она местом, что было глубже языка и гортани.

Несколько месяцев назад пару дней ее тошнило каждые один-два часа. Это было после того, как она проиграла суд и потеряла право на опеку. Спустя неделю, когда она привела ребенка к себе домой, она с трудом приготовила омлет с рисом, который любил ее ребенок, а потом весь вечер ела только капусту. Шинковала ее в миксере, тушила в кастрюле. Ее организм не принимал ничего другого, кроме капусты.

«Мама, ты так превратишься в кролика, – сказал ее ребенок. – Ты вся позеленеешь». Она посмеялась вместе с ребенком, а потом в туалете ее вырвало. Промыв кислые на вкус от желудочного сока губы, она вышла и в шутку спросила у ребенка: «А почему тогда кролик не зеленеет? Он ведь только и ест что траву». На что ребенок ответил: «Это потому, что он ест еще и морковку!» Она засмеялась, сдерживая тошноту.

– Наверное, эти воспоминания всплывают из-за того, что я уже долго говорю в тишину. Внутри огромной гробницы с кучей сгнивших тел стояли мы – живые.

Чернила накладываются на чернила, воспоминание – на воспоминание, пятна крови – на пятна крови. Спокойствие накладывается на спокойствие, улыбка – на улыбку.

– Я устал. – Он ненадолго умолк. – Словно если усну сейчас, то просплю несколько дней.

Сжав зубы, он что-то попытался нащупать. Нашел нужное и еще раз ощупал. Так же, как она нащупывает лед тишины. Когда растает этот однослойный лед, откроется развязка с тремя путями. И снова под однослойным льдом окажутся эти три пути, и снова под еще более плотным слоем окажется эта развязка… И так до бесконечности.

– Один раз у меня такое уже было… Я не просыпался несколько дней подряд. Кто-то ударил меня деревянной доской. И это был не просто знакомый мне человек, а близкий. Мои очки разбились, у меня были раны. Шрам после тех ран до сих пор остался.

Ее взгляд коснулся линии от краешка его глаза к уголку рта. Ночь была глубока, она почувствовала, что звук насекомых, создававший впечатление, что вот-вот закончится, теперь-то наконец оборвется. На распахнутых от жары окнах темных домов были туго натянуты бесчисленные москитные сетки, которые колыхались словно призраки, а между всем этим – тьма.

– Я потерял сознание, а когда очнулся, то оказался в больнице. Это было помещение для трех человек, но кроме меня там никого не было. Выглянув в окно в сумрак, я не мог понять, светает сейчас или смеркается.

В этот момент она резко вспомнила об одном старом слове – но лишь наполовину – и попыталась ухватиться за него. Давным-давно полумрак после захода солнца и перед его восходом она называла «хо…». Это слово описывало ситуацию, когда ты не можешь разобрать, кто к тебе приближается, и тебе нужно вслух спросить, кто это. Похожее по смыслу на французское выражение l’heure entre chien et loup, или «время волков и собак». «Хо…» Это не завершенное до конца слово вертелось в ее голове где-то глубоко, в месте глубже, чем гортань.

– Именно тогда вошли моя сестренка и мама, вскрикнув при виде очнувшегося меня. Сестренка выбежала позвать медсестру. Уставшая от работы интерн с запутанными волосами объяснила мне, что произошло. Тогда же за окном сумрачная синева погружалась во тьму.

Как-то в детстве после долгого дневного сна она встала и поползла к двери на коленях. Эта дверь вела в темную кухню в корейском стиле. Спустившись на ягодицах по ступенькам, она доползла до кухни и увидела там мать – она сидела перед керосинкой и варила черные соевые бобы. Пребывая в легком смятении, она спросила мать: «Мама, а сейчас уже завтра?» Мать разразилась смехом. По уголкам кухни расползалась ночная тьма. Темнота, что намного глубже предрассветной, – и ей еще предстояло долго здесь пробыть. Она спросила, наступило ли завтра, потому что неосознанно прочувствовала это.

– Врач сказала, что я пролежал без сознания три дня и что состояние было стабильное, поэтому никто не интересовался, откуда появилась рана.

На его лице появилась смутная печальная улыбка.

– Это был первый и последний раз, когда я проспал так долго без снов…

Словно вода растекалась по сухой доске – все его лицо тихо светилось улыбкой.

– Если бы прошло больше времени… – сказал он, притихнув, – тогда бы я не видел больше ничего, кроме снов.

В какой-то момент стало казаться, что он забыл, с кем разговаривает. Словно с ними в комнате сидел кто-то еще.

– Роза… Насыщенно-красные внутренности раскрываются как цветы, если разрезать арбуз пополам. Ночь фестиваля фонарей. Снежинки. Лицо девушки из прошлого. Тогда я не очнулся ото сна, открыв глаза, – я очнулся ото сна, и мир сомкнулся.