Хотя каким-то ранним утром или поздней ночью – пробыв долго в одиночестве или от боли – вдруг иногда вылетали необычайно чистые и спокойные – словно какой-то чуждый диалект – слова. Но даже это было недостаточным доказательством примирения.

Опьяняющая усталость притупила ее сознание. Его голос доносился до нее издалека, лишь отрывками – словно из сна.

– Иногда мне кажется, что я вас понимаю… Мне тоже иногда хочется ничего не говорить.

Она пытается взглянуть на его лицо, пытается встретить его расфокусированный взгляд.

– Мне страшно, когда я пишу белым мелом предложения на темно-зеленой доске. Эти предложения написал я, но стоит мне отойти на десять сантиметров – и я перестану их видеть. Мне страшно, когда я читаю их вслух по памяти. Мне страшно от каждой фонемы, что спокойно воспроизводят мой язык, губы, гортань. Мне страшно от тишины пространства, в которое улетает мой голос. Слова, которые, покинув мой рот, больше не вернутся; слова, которые знают больше, чем я. Мне страшно.

Она не понимает, кто сейчас разговаривает. В этой ядовитой усталости и очень темной и тихой комнате все кажется иллюзией. Она ничего не слышала, не заглядывала в душу незнакомого человека.

Иногда кажется, что уходишь в туман. Как в том городе, где зимой порой бывали дни, когда поднимался туман с озера и накатывал на город, не спадая до вечера. Как ночи, когда нарисованные на стенах фрески бесследно тонули в тумане и между зданий нужно были идти медленно, прижимаясь к мокрым каменным стенам. Как ночи, когда никто не катается на велосипедах, когда слышались шаги, но людей видно не было, когда как бы долго ты ни шел, казалось, что до этих холодных домов невозможно дойти.

Прошло уже много времени, но она все еще не понимает одного. В тот день почему лежавшая на горячем асфальте белая собака укусила ее? Ведь это были ее последние секунды. Почему она со всей силы вцепилась в ее плоть? И почему она, так рискуя, до самого конца обнимала собаку в ответ?

– Вы слышите меня?..

Она отчетливо его слышала. Но он не знает, насколько тяжело ей это давалось. Она смотрит прямо на него. И этого он тоже не понимает – как это тяжело. Она сейчас изо всех сил вглядывается в его лицо, что наполовину в тени и наполовину освещается косым светом лампы со стола.

– Извините, вы слышите меня?..

Она смотрит, как он встает. Смотрит, как он, осторожно переставляя ноги, в белой рубашке, на которой кровь теперь уже высохла, став коричневыми пятнами, направляется к ней. Она смотрит, как он, уставший даже больше, чем она, старается ровно идти.

– Простите… Впервые так долго говорю только я, – сказал он, еле скрывая усталость на лице.

Он нагнулся и протянул ей руку. Она всмотрелась в его глаза, не закрытые очками. Это глаза, которые различают тьму и свет; глаза, которые ясно видят контуры ее лица.

– Можете написать здесь ответ?

Она смотрит в его глаза, взгляд больше не теряется в пространстве; глаза человека, что долго говорит один; глаза человека, что не получил ни одного ответа.

– Вам вызвать такси?

Она смочила кончиком языка нижнюю губу. Сначала разомкнув губы, она тут же закрыла рот. Она подставляет под его руку свою левую. Чуть поколебавшись, начинает писать на его ладони большим пальцем правой руки.

– Нет.

Тонкие и дрожащие черты и точки одновременно проскальзывают по коже обоих и потом исчезают. Без звука, без следов. Без губ, без глаз. И вместе с ними испаряются и дрожь, и тепло. Пустота.

– Я поеду

на первом автобусе

с утра.

Услышав шум дождя, он открывает глаза. Окно открыто. Нужно закрыть его, пока не стало лить еще сильнее. Неосознанно пытаясь найти очки на столе возле кровати, он вспоминает произошедшее прошлой ночью. Правая рука все еще ноет от ран.

Голыми ступнями коснувшись пола, он встает с кровати. Поводив руками в воздухе, направляется к окну, откуда ветер доносил капли дождя. Он пытается разобрать оттенки темного. Протягивает руки вбок, вперед. Стена еще далеко. Батарея и длинный стул под окном тоже еще далеко. Наконец его руки и лицо ощутило влагу. Вытянув руку, он почувствовал отскакивающие капельки. Поводив руками в воздухе, он находит алюминиевую оконную ручку. Со скрипом закрывает окно. Ладонь и ее тыльная сторона мокрые. Громкий шум дождя сразу же стих.

Спустя немного времени он замечает, что на длинном стуле ее уже нет. Нет признаков ни ерзающих движений, ни теплого дыхания. «Уже ходят автобусы?» – бормочет он. Собственный голос ему кажется сухим, словно не принадлежит ему.

Он садится на длинный стул. Ощупывая его обеими руками, он находит аккуратно сложенные в стороне покрывало и одеяло. Он давал ей их прошлой ночью, достав из выдвижного ящика. Он ложится поверх сложенного покрывала. Его окутывает легкий запах пота и яблочный аромат, похожий на тот, что бывает у детского мыла. Он поднимает руки вверх. Беловатая штука – это правая рука в бинтах, а более естественного цвета – левая. Почесав левую руку, он вспоминает проходившие по ней теплые линии, ощущавшиеся на коже.

Кожа слегка подрагивает под неуверенными прикосновениями другой руки. Безобидные пальцы с подстриженными коротко ногтями. Медленно вырисовывающиеся слоги. Точки, похожие на кнопочки без игл. Медленно проясняющиеся короткие слова.

Вы, наверное, этого даже не подозреваете, но я иногда представляю, как мы с вами подолгу говорим. Представляю, как если я говорю, то вы прислушиваетесь, и когда вы говорите – прислушиваюсь я.

И иногда, когда мы с вами ждем начала занятия по древнегреческому в пустой аудитории, мне кажется, словно мы и правда друг с другом разговариваем.

Однако когда я поднимаю голову, вы словно наполовину – или нет, на треть – или даже не так – вы словно человек, разбившийся на несколько кусочков; словно немой объект, чудом выживший после чего-то; словно какой-то обломок. Иногда мне от этого бывало страшно. Пытаясь побороть этот страх, я подходил и садился к вам поближе, и тогда вы вдруг вставали, подходили и садились рядом – казалось, что настолько же близко, насколько к вам был и я.

Иногда по ночам я вспоминал ваше страшное молчание. Молчание, полностью отличавшее вас от Р., который словно был переполнен светом. Молчание, похожее на руку, что билась из-подо льда и в конце концов оледенела. Молчание, похожее на насыпавшийся на окровавленное тело снег. Мне было страшно, что когда-нибудь это молчание обернется смертью. Было тревожно от мысли о том, что вы и правда окоченеете, похолодеете.

Он резко открывает глаза в темноту. Ничего не видно. Словно повинуясь кому-то, он снова закрывает глаза и смотрит во тьму под веками. В этой темноте он поддается сну – ему невозможно противиться. До слуха доходит шум дождя.

Если снег – это падающая с неба тишина, то дождь – это, наверное, бесконечно падающие с неба длинные предложения.

Слова падают на тротуарную плитку, крыши бетонных зданий, черные лужи и отскакивают.

Буквы родного языка, окутанные темными дождевыми каплями.