Иногда бывают моменты, когда я в деталях припоминаю видения, которые мерещились мне в то время.

Еще не остывшая поздней осенью земля, тающие от прикосновения снежинки.

Легкая дымка ранней весны, кружащая голову.

Тихие и неясные признаки чьего-то присутствия, отголоски присутствия богов, в которых я никогда не верил.

Нерождающаяся и неумирающая «идея». Всплывающая, как светлая тень на воде, за спиной каждого создания; где каждое создание окутывает мир тысячами ослепляющих своей красотой цветов – Аватамсака-сутра, за которую я цеплялся всеми силами, когда мне было шестнадцать.

Сняв очки, лежа на кровати, я всматривался в загадочно-белое пустое пространство – и думал о том мире.

Но тебя в то время волновало другое.

Материальный мир и время. Мир, родившийся из горячего взрыва, из пустоты. Семена времени, вечно колеблющиеся перед продвижением.

Да, время.

Борхес считал, что оно сжигает человека.

Ты хотел коснуться голыми руками этой загадки, этой стрелы, что в едином моменте бесконечно летит и направляется кем-то, этой жизни, что противостоит гибели в пламени внутри этой стрелы.

Но в итоге тебе надоела школа, и ты забросил ее. Ты клялся мне и своей уставшей матери, что никогда больше не станешь учеником.

Помню твоих друзей, у которых были проколоты нос, губы, язык. И того друга, глаза которого были очень грустными. И помню их музыку, которая с возрастающей громкостью становилась только печальнее, разрывая сердце.

Ты ведь говорил мне. Что тебя смогут понять только те, кто вырос в больничном запахе бензола. Что красота должна быть страстной, живой силой. Что жизнь не должна стать чем-то, что ты терпишь. Что самое худшее – это грезить о другом мире, не нашем.

Получается, шумные улицы для тебя были чем-то красивым? И трамвайная остановка, которую освещал солнечный свет. И бешено скачущее сердце. Набухающие легкие. Еще теплые губы, что соприкасались с губами другого человека.

Ты забыл все это пламя? Ты правда умер?

Лицо, погруженное в мысли. Сморщившиеся уголки губ. Улыбка в глазах.

Привычка пожимать плечами каждый раз, когда тебе не хотелось давать очевидные ответы.

Когда ты впервые меня обнял, когда я ощутил в этом жесте молодую, искреннюю страсть, что невозможно было скрыть, я до мурашек четко тогда все осознал.

Что человеческое тело – это грустно. Тело с впалостями, мягкостью; в нем много мест, куда можно легко ранить: предплечье, икры, грудь, пах. Тело, рожденное обнимать кого-то, рожденное хотеть обнимать.

Мне нужно было хотя бы раз крепко-крепко обнять тебя перед тем, как кончилась та пора. Меня бы это совсем не ранило. И после объятий я не развалился, не умер бы.

Скоро я не смогу различать свое отражение в зеркале и отражения других вещей. Все лица, что я помню, застынут в моей памяти.

Ты бы без сомнений наставлял бы меня. Пожав плечами и поправив оправу, наморщив нос, ты бы сказал: «Почему это? Учи азбуку Брайля! Пиши стихи, протыкая дырочки в бумаге. И узнай, где можно найти хорошего ретривера».

Если бы ты был жив, пришлось бы мне касаться твоего лица при встрече по возвращении в Германию? Пришлось бы мне на ощупь читать по твоим морщинам на подбородке, щеках, переносице, веках и лбу твои эмоции?

Нет, я бы не смог. Ведь чем дальше шло время, тем больше ты меня жаждал. От этой страсти меня кривило.

Ты разрушил нас, своими же руками. А я сбежал – на всех парах, – изувечив тебя. Ведь я ненавидел тебя.

Я хотел увидеться с тобой – хоть ты и изменился, – и это не давало мне уснуть.

Я скучал по тебе – хоть ты и изменился, – и это сводило меня с ума.

Теперь это холодное тело мертво.

Вспоминает ли твое тело меня?

Мое тело помнит твое. Короткое и мучительное объятие. Твои холодные руки и любящее лицо. И набежавшие на глаза слезы.

Наклонила туловище вперед.

Надавила на карандаш.

Еще немного склонила голову.

Не получается поймать слова.

Слова, забывшие губы;

слова, забывшие корни зубов и язык;

слова, забывшие гортань и дыхание, – не получается поймать.

Словно слова – это то, у чего нет материи, – чего невозможно коснуться.

ἐπὶ χιόνι ἀνὴρ κατήριπε.

χιὼν ἐπὶ τῇ δειρή.

ῥύπος ἐπὶ τῷ βλέφαρῳ.

οὐ ἔστι ὁρᾶν.

αὐτῷ ἀνὴρ ἐπέστη.

οὐ ἔστι ἀκούειν.

Человек лежит ничком в снегу.

В горле – снег.

В глазах – земля.

Ничего не видно.

Перед ним остановился человек.

Но ничего не слышно.

В здание только что влетела птица. Это синица – размером меньше кулачка ребенка. Она только влетела, но уже не может найти выход и, наверное, поэтому изо всех сил бьется о бетонные стены и об перила лестницы, ведущей на второй этаж.

Только вошедшая через главный вход девушка беззвучно остановилась на месте. Увидев, как птица в третий раз ударилась о стену, она развернулась. Она распахнула вторую дверь входа и голосом, исходящим из места глубже, чем язык или гортань, произнесла:

– Улетай.

Она стала бить сумкой по стене, пытаясь выгнать птицу наружу. Очевидно, что этот жест птица восприняла как угрозу. Она улетела к лестнице, ведущей на подземный этаж – в темноту, и спряталась прямо под перилами, не издавая ни звука.

– Тебе нельзя тут оставаться. Улетай.

Она отошла на два шага, и птичка, словно перестав опасаться, стала тихо чирикать. Как только женщина снова приблизилась на шаг, птичка умолкла. Она выглянула в распахнутые входные двери. Белые стволы летних деревьев утопают в вечернем свете.

Такси с включенными противотуманными фарами подъехало к стеклянным дверям. Из него вышел мужчина в обычной белой футболке и хлопковых штанах черного цвета. Как только он вышел, он включил фонарик, чтобы не споткнуться о порог лестницы. Когда он зашел в освещенное здание, он выключил свет, поправил на плече свою тяжелую сумку и направился к ней. Чуть поколебавшись, тихим голосом спросил:

– На что вы смотрите?..

Он наклонился в сторону черного существа под лестничными перилами, куда всматривалась девушка. Существо дернулось. Он включил фонарик и направил его в сторону существа. Мышь? Котенок? Не видно.

До него доносилось нервное дыхание девушки. Он тут же осознал, что впервые от нее исходили звуки. Ее ссобранные в хвост волосы были откинуты на спину. Убранная за уши челка покачивается в ритм ее дыхания. Его внезапно накрывает желание рассмотреть ее. Освещение тусклое, поэтому без фонарика трудно увидеть выражение ее лица.

Когда он подумал, что стоит еще раз заговорить с ней на языке жестов, ее дыхание стало затихать. Черная блузка с короткими рукавами, черные брюки, бледное лицо, задняя часть шеи и руки отдаляются от него. Ее туфли с низкими каблуками чеканят шаг на каменной лестнице, словно кто-то расставляет знаки препинания. Мужчина терпеливо прислушивается к этому беспрерывному звуку, удаляющемуся по направлению к коридору третьего этажа. Он стал думать, какие именно чувства вызывал у него этот безмолвный отдаляющийся шаг и когда уже он испытывал похожее смятение.