Закованный в тяжелую стальную кирасу, с массивными наплечниками и наколенниками, Гордон тяжело опирался на эфес большого меча. Весь его вид, непоколебимый, как гранитная скала в шторм, буквально кричал измотанным защитникам Новгородского Кремля: мы не сломлены! Он всем своим видом призывал шведов рискнуть и пойти на очередной штурм, чтобы напороться на ощетинившуюся сталью стену.

Хотя и желал потянуть время. Ну должно же прийти подкрепление. Он же знал, как умеют русские полки переходить…

«Уже должны были быть», — подумал Гордон, не меняя внешне надменного вида.

Но это была лишь маска. Внутри у старого шотландца бушевали совсем иные, мрачные эмоции.

Глядя на выстроившихся вдоль стены солдат, сжимавших замерзшими пальцами ложа гладкоствольных фузей с примкнутыми штыками, Гордон трезво оценивал шансы. Штыки — гениальное русское новшество, дающее страшное преимущество в ближнем бою против шведов, у которых их не было и в помине. Если враг полезет на стены с тесаками да мушкетными прикладами, пехота поднимет их на сталь. Один штурм они выдержат точно. Вырежут, скинут в ров.

Но если последует череда непрерывных накатов? Отбиваться будет некому и нечем.

Шведы пришли в Новгород слишком внезапно. Как снег на голову. И самое паршивое — они ударили ровно тогда, когда сам Гордон находился в отъезде, проводя дальнюю рекогносцировку окрестностей. Главный пороховой запас так и не успели затащить за стены крепости, и теперь дефицит свинца и зелья висел над гарнизоном дамокловым мечом.

Потом генерал прорывался к своим, в крепость. Получилось. Но теперь-то что?

Но хуже нехватки пороха было только одно — предательство. Подлое, масштабное, ударившее в самую спину.

Как только передовые разъезды шведов подошли к Новгороду, они не стали тратить время на правильную осаду. Они начали рассылать прокламации. Десятки писем полетели в лагерь, призывая иностранцев «не служить этому русскому злодею-царю».

А иноземцев в Новгороде хватало. Из шести тысяч человек приехавших в Россию за воинской славой европейцев, Гордон только-только начал формировать новую, современную дивизию. Многие прибыли в Россию буквально на днях. Кому-то сильно не понравилось, что их, просвещенных европейцев, по прибытии в эту дикую северную страну не осыпали золотом с ног до головы. Они еще даже не успели присягнуть на верность русскому царю, считая себя вольными птицами.

У других был животный страх. Шведская армия славилась своей жестокостью и выучкой. Многие новоприбывшие наемники, не нюхавшие пороха ни в Австрии, ни в Крыму, откровенно боялись ввязываться в кровавую бойню. Зачем умирать за русских, если можно встать на сторону тех, кто, скорее всего, победит?

И они побежали. Целыми ротами. Шведы посулили предателям даже не жалованье, а просто право на грабеж — им отдадут на растерзание Новгород. Гордону оставалось лишь стискивать зубы и, прохаживаясь вдоль строя оставшихся верными солдат, громко, чтобы все слышали, высмеивать нищету шведского короля.

— Видали вояк⁈ — кричал он тогда, указывая палашом в сторону вражеских бивуаков. — Король-голодранец! Не в состоянии оплатить услуги наемников и предлагает им кормиться добычей, словно грязным лесным разбойникам!

От тяжелых мыслей Гордона отвлек шум. Проскальзывая в вязкой, по-колено глубокой грязи, расталкивая плечами суровых, почерневших от копоти фузелеров, к генералу пробирался его адъютант — Иероним Шпигель.

Глядя на него, Гордон каждый раз невольно вспоминал Меншикова. Шпигель был немцем из Готторпа. Наглым, пронырливым, хватким. Для Гордона, помимо прочего, было важно, что его адъютант являлся католиком. Шпигель был старше Меншикова на несколько лет, но обладал той же дьявольской расторопностью. Он умел найти выход из патовой ситуации, мог раздобыть нужные сведения там, где пасовали лучшие разведчики и купцы, и всегда знал, как поднять настроение измотанным солдатам.

— Ваше превосходительство! — надрываясь, заорал Шпигель еще метров за пятьдесят до батареи, размахивая треуголкой.

Верный присяге генерал лишь страдальчески поморщился. Эта суетливая непоседливость адъютанта, орущего на виду у всего гарнизона, сейчас отчаянно конфликтовала с тем образом гранитного спокойствия и мужества, который Гордон с таким трудом выстраивал для своих солдат.

— Ну, что у тебя там горит? — сухо спросил командующий по-немецки, когда запыхавшийся Шпигель, едва не потеряв сапог в липкой жиже, затормозил перед ним.

— Так к восточным воротам переговорщики подошли! — выпалил Шпигель, глотая морозный воздух вперемешку с едким пороховым дымом. — Вас требуют, герр генерал!

— Требуют они… — процедил Гордон, и его рука крепче сжала рукоять меча. — Ядро раскаленное им в задницу, а не переговоры!

Он отвернулся к бойнице, глядя на виднеющиеся вдали шведские мундиры. Прямо сейчас Гордон ловил себя на мысли, что испытывает жгучее чувство, которое в будущем назовут «испанским стыдом».

Он, Патрик Гордон, всю жизнь причислявший себя к когорте просвещенных европейцев, людей чести и достоинства, свято верил, что войны должны вестись по правилам. Но то, как поступили шведы… Без объявления войны. Без предупреждения. Подло, в ночи, бросив конницу прямо на улицы спящего Новгорода, где рейтары тут же принялись рубить безоружных и творить страшные бесчинства, заливая город кровью.

Это было отвратительно. Это было не по-христиански.

И вдруг Гордон с пугающей ясностью осознал: жесткие, бескомпромиссные и порой жестокие методы того же Стрельчина теперь не казались ему варварскими. Диким было то, что творили «цивилизованные» шведы.

«Видимо, наступило такое время, — хмуро рассуждал шотландец. — Когда эффективность боевых действий, выживание государства и людей ставятся куда выше книжной рыцарской чести, красивых поз и устаревших правил ведения войны».

Странно было признавать, что он, умудренный годами, сединами и военным опытом генерал, до сих пор летал в облаках, ставя вопросы благородства выше вопросов выживания.

— Идем, Иероним, — бросил Гордон, разворачиваясь. Кираса тускло лязгнула. — Послушаем, что нам скажут эти стервятники. И приготовь штуцерников на стенах. Если мне не понравится их тон — я прикажу стрелять.

Шведский фельдмаршал, Рутгер фон Ашеберг, ожидавший Гордона на нейтральной полосе, сидел в седле так, словно принимал парад в Стокгольме. На нем был мундир, вычищенный до такого немыслимого блеска, будто его только что забрали от лучшего полкового портного. Ни пятнышка копоти, ни брызг.

Это выглядело издевкой. Кони, пушки и тысячи мечущихся в бою людей так истоптали все окрестности Новгорода и его посад, что земля вокруг превратилась в сплошную чавкающую рану. Ледяная грязь, щедро перемешанная с кровью и кусками разорванных ядер тел, доходила лошадям почти до колен. От русских позиций несло кислым пороховым дымом, потом и смертью, а от главнокомандующего шведским корпусом — дорогой Кельнской водой.

— Я могу разговаривать с вами на немецком языке, герр Гордон. Если же вам так будет угодно, то и на французском, — произнес Рутгер фон Ашеберг.

Он смотрел на закопченного, уставшего шотландца с откровенным снисхождением. Так титулованный вельможа, брезгливо морщась, смотрит на провинившегося, измазанного в навозе вассала.

Гордон тяжело оперся закованной в сталь рукой о луку седла. Ветер трепал гриву его черного жеребца.

— Уверен, что если вы столь склонны изучать иностранные языки, то уже в самом ближайшем времени вам придется в совершенстве выучить русский, — хрипло, но так, чтобы слышала вся шведская свита, отчеканил Гордон.

В этот момент, стоя по колено в промерзлой новгородской грязи, старый наемник Патрик Гордон никогда не ощущал себя более русским, чем сейчас. И никогда еще он этим так отчаянно, до спазма в горле, не гордился. Его скупое, прагматичное воображение живо нарисовало картину: этот лощеный павлин ползает на коленях по вытоптанному снегу и, глотая слезы, упражняется в знании русского языка, стараясь без акцента выговорить слова о безоговорочной капитуляции.