Глава четырнадцатая
У господского дома творилось нечто не вообразимое. Под окнами с криками бегали люди в господском платье. Дворовые, напротив, прятались за хозяйственными строениями, вероятно, боясь попасться под общий расклад. Василий Иванович, высунувшись из окна, что-то кричал, показывая рукой на что-то лежащее внизу.
Я пошел выяснить, что его так взволновало. Пока я приближался к дому, он ненадолго исчез из окна, потом опять появился. Вид у него был непривычно взволнованный. Мягкая улыбка и плавность жестов исчезли – теперь это был типичный самодур-помещик.
– Розарий! – отчаянно завопил он. – Запорю!
Я удивился, мне казалось, что весь сыр-бор происходит из-за пропавшего трупа волка – оказалось, что хозяина волнует разоренный под окнами его спальни розарий.
Теперь мне было видно, что кто-то совершенно варварски переломал все кусты роз на великолепной клумбе. Я подошел и осмотрел землю и газоны от места, где вчера лежал волк, до самой клумбы. Следы уже порядком затоптали, но заметить, что по земле напрямик от дома к ограде протащили что-то тяжелое, еще было можно. Я подумал, что в разорении цветника виноваты не дворовые люди, тем более, подвыпившие гости, а наш исчезнувший зверь.
– Алексей Григорьевич, посмотри, что сделали с цветами эти варвары! Мои любимые розы! – со слезой в голосе закричал Трегубов, увидев меня.
– Вы не знаете, куда делся волк? – крикнул я в ответ.
– Какой волк! Посмотри, что сталось с моими розами!
– Кузьма Платонович, – остановил я шустрого старичка, суетящегося под хозяйским взором, – вы не знаете, куда делся труп волка?
Приживал, кажется, уже окончательно утвердившийся в роли домоправителя, ответил высоким, плаксивым голосом:
– До того ли нам, Алексей Григорьевич, посмотрите, какое у нас горе! Злые люди все наши любимые цветочки поломали!
Отвечал мне Кузьма Платонович неестественно громко, видимо, для того, чтобы хозяин услышал и оценил его преданность и рвение.
– Вы не приказывали его куда-нибудь убрать? – спросил я, чтобы окончательно удостовериться, что к пропаже волка местные обитатели и дворня не имеют отношения.
– Не приказывал, батюшка, да что он тебе сдался? До того ли нам теперь! Горе-то какое!
Оставив его убиваться перед светлым, скорбным ликом хозяина, я поднялся в спальню Трегубова. Тот сидел в кресле перед окном, отставив в сторону сломанную ногу, картинно прикрыв ладонью глаза. По углам и стенкам спальни жались бледные родственники и друзья со скорбными минами.
– Это что же за варварство? – плачущим голосом спросил меня Василий Иванович. – Неужто можно посягать на такую изящную красоту!
– Можно, – сказал я. – Только я думаю, что дело много хуже, чем поломанные розы.
– Как так? – картинно удивился помещик. – Что же может быть хуже?
– Боюсь, что скоро посягнут не только на цветы, а и на нашу с вами жизнь.
– Что такое? Кто посягнет?! Кто посмеет?!
– Оборотень, – мрачно сказал я. – Проспали мы с тобой, дорогой друг Трегубов, оборотня.
– Как так? – разом забыв про погубленные цветочки, округлив глаза, воскликнул Василий Иванович. – Ванька же насмерть убитый!
– Был убитый, да куда-то сплыл. Погляди под окно. Волк пропал неведомо куда, а след от места, где он лежал, ведет точно к забору. Скорее всего, когда Вошин отсюда уползал, по пути разорил и твой розарий.
– Не может быть! – воскликнул Костюков и вскочил, забыв про сломанную ногу.
Впрочем, тотчас же упал назад в кресло.
– Нога! Ради Бога, помогите!
Домочадцы бросились к нему на помощь. Однако, он отмахнулся от них, встал на здоровую конечность, высунулся в окно проверить мои слова. Отсюда сверху след был виден еще более явственно, чем внизу. Около самого забора была заметна свежевскопанная земля.
– Кузьма Платонович, – закричал Трегубов, – где волк?
Внизу общая суета вокруг разоренной клумбы тот-час прекратилась, и все, кто там был, уставились на место, где вчера лежал труп зверя.
Платон Кузьмич только беспомощно развел руками.
– Мне один верный человек сказал, что оборотня нельзя убить простой пулей, – добавил я горечи к растерянности вчерашнего героя.
Василий Иванович растерянно на меня оглянулся.
– Так ты думаешь, он смог ожить?
– Не знаю, но если действительно ожил, нам с тобой мало не покажется! Мы самые главные его враги.
– Думаешь, он будет мстить? – как мне показалось, с надеждой на отрицательный ответ спросил помещик. – А может быть, это его кто-нибудь из мужиков утащил!
– Ага, на чучело, – скептически сказал я.
– Нужно поискать с собаками, – подсказал один из бедных родственников, находившихся в спальне хозяина. – У нас есть свора на волков.
Мысль была конструктивная. Тотчас Трегубов отдал соответствующее распоряжение. Все тотчас забегали, и минут через пять прибежали псари со сворой очень крупных собак. Собак такой породы я никогда не встречал. У них были удлиненные туловища, круглые морды, густо обросшей длинной шерстью, небольшие, с висящими кончиками, уши, почти совершенно прикрытые шерстью. Псы рвались с поводков и рычали, отпугивая зевак.
– Что это за порода? – спросил я хозяина.
– Наши, русские овчарки, – рассеяно ответил он, – погоди, вот сейчас возьмут след и отыщут этого … волка! – с надеждой в голосе пообещал Василий Иванович.
Я промолчал, наблюдая, как псари притравливают собак.
Увы, факир был пьян и фокус не удался. Овчарки брать след зверя не желали. Они бестолково толклись в палисаднике, не понимая, чего от них хотят.
– Не чуют! – прошептал кто-то за моей спиной. – Волк-то, видать, зачарованный!
– Барин, у забора подкоп! – закричал кто-то со двора.
– Нужно собирать охоту, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Трегубов, – а у меня нога сломана!
– Пойду, посоветуюсь с умными людьми, может быть, что-нибудь придумаем, – пообещал я, рассчитывая на помощь Костюкова. Похоже, он единственный знал, что следовало делать.
– Устроим облаву, куда он денется! – продолжал рассуждать вслух хозяин. – Нешто один зверь со всеми нами совладает!
Напоминать, что облавы они уже организовывали, и чем это кончилось, я не стал. Костюков и Иван с нетерпеливо ждали моего прихода и тут же набросились с вопросами. Я им рассказал все, что удалось узнать. Иван, судя по выражению лица, в оборотнях, как и я, не разбирался – смотрел с надеждой на Костюкова. Тот лежал с закрытыми глазами, бессильно откинувшись на подушку.