— Крутов, — позвал Лев, не отрывая глаз от операционного поля.

Инженер подошёл, держа в руках две длинные, изогнутые канюли из нержавеющей стали с резиновыми манжетами.

— Венозная — в бедренную. Артериальная — туда же, но в артерию. Разрешите?

Лев кивнул. Пока ассистент работал в паху пациента, Лев и Бакулев начали тончайшую, ювелирную работу — выделение аорты выше и ниже аневризмы. Это было похоже на разминирование. Один неверный движок — и тонкая, воспалённая стенка аневризмы могла порваться, утопив всё поле в смертельном кровотечении.

— Пинцет-москит, — тихо говорил Лев. — Ножницы Пота. Тут проходим тупым путём, вдоль фасции… Вот он, край аорты. Лигатура.

Работа шла в почти полной тишине, нарушаемой только монотонным гулом аппарата ИК, щелчками инструментов, да сдержанным дыханием присутствующих. Соколов на трибуне сидел, вытянув шею, его лицо было бледно-зелёным. Он понимал, что видит нечто за гранью его понимания — не пыточную камеру, а высочайшее искусство, граничащее с магией.

— Канюли установлены, — доложил ассистент. — Аппарат к запуску готов.

— Подключай, — сказал Лев. — Медленно. Анна Петровна, контроль показателей.

Раздался чуть более громкий гудок, лёгкий шелест — и по прозрачным трубкам из тела пациента в стеклянный оксигенатор побежала тёмно-вишнёвая венозная кровь. В оксигенаторе она насыщалась кислородом, становясь алой, и насосами возвращалась обратно в артериальное русло.

— Аппарат вышел на нужный режим. Параметры в норме, — скрипучим голосом произнёс Крутов, смотря на манометры.

Лев глубоко вдохнул. Самый ответственный момент.

— Зажим на аорту. Проксимальнее аневризмы. Сергей Сергеич, придержи.

Сергей Сергеевич взял массивный, покрытый чёрной резиной аортальный зажим. Его руки, старые, с узловатыми пальцами, не дрожали.

— Давай.

Зажим со щелчком сомкнулся на выделенном участке здоровой аорты, выше почечных артерий. Пульсация аневризмы прекратилась. Она замерла, обречённо провиснув.

— Дистальный зажим. Ниже бифуркации.

Второй зажим изолировал аневризму снизу.

— Аппарат работает. Периферический пульс на стопе? — спросил Лев.

— Есть! — отозвалась сестра, пальпирующая стопу пациента. — Слабый, ритмичный, от аппарата!

Значит, АИК справляется. Нижняя половина тела жива.

Теперь нужно было удалить саму бомбу.

— Скальпель, — сказал Лев. Он сделал продольный разрез по передней стенке аневризмы. Ткань расходилась легко, обнажая внутри громадные, слоистые тромбы, похожие на запёкшуюся печёночную паштет. — Аспиратор.

Мария Игнатьевна поднесла конец отсоса. Лев быстро, но аккуратно удалил тромботические массы. Теперь было видно устье аневризмы — дефект в стенке аорты.

— Ножницы. Резекция мешка.

Он иссекал растянутые, нежизнеспособные стенки аневризмы, оставляя лишь узкий поясок для шва. Получился дефект аорты длиной почти восемь сантиметров.

— Теперь главное, — прошептал Бакулев, наблюдая. — Сшить. Без прорезывания, без сужения.

Лев вытянул руку.

— Сосудистый иглодержатель. Перилен 5/0 на атравматической игле.

В его пальцах блеснула крошечная, изогнутая игла с тончайшей, почти невидимой синей нитью. Это был один из секретов «Ковчега» — синтетический шовный материал, который не вызывал выраженной воспалительной реакции.

— Первый шов — угловой. Задняя губа анастомоза.

Он начал сшивать. Его движения были быстрыми, точными, экономичными. Игла входила в стенку сосуда под правильным углом, выходила, петля ложилась ровно, без натяжения. Шов был непрерывным, обвивным. Это была виртуозная техника, которую Лев видел в тысячах видеоархивов, отрабатывал на трупном материале, довёл до автоматизма здесь, в этой эпохе, где такое ещё не умел почти никто.

— Вижу… — бормотал Бакулев, склонившись так низко, что почти упирался лбом в раму расширителя. — Вижу технику. Идеальная техника, не зря мы с вами столько лет оперируем…

Юдин молчал, но его острый, всевидящий взгляд не отрывался от летающих пальцев Льва. В его глазах горел холодный, профессиональный восторг.

Прошло сорок минут. Последний шов был наложен.

— Снимаем дистальный зажим, — скомандовал Лев. Часть крови из аппарата устремилась в нижние конечности, проверяя герметичность шва. — Протекает?

— Минимально, две-три точки, — сказал Бакулев, прижимая салфеткой. — Самостоятельно тромбируются.

— Снимаем проксимальный зажим.

Момент истины. Кровоток по аорте восстановился полностью. Анастомоз выдержал давление. Аневризмы больше не было. На её месте была аккуратная, почти неотличимая от здоровой ткани, линия шва.

— Отключаем аппарат, — тихо сказал Лев. — Медленно. Крутов, на ручной привод, сброс нагрузки.

Гудение аппарата стало тише, затем прекратилось. Крутов пережал трубки, ассистент извлёк канюли.

— Аппарат отключён. Полный переход на собственное кровообращение.

Все затаили дыхание, глядя на монитор ЭКГ (ещё одна редкая новинка «Ковчега») и на лицо анестезиолога.

— Синусовый ритм, — отчеканила Анна Петровна. — Давление сто на шестьдесят. Диурез появился. Пациент стабилен.

В операционной повисла тишина, которую нарушил только тяжёлый, счастливый вздох Николая Андреевича Крутова из-под аппарата.

Предоперационная. 13:30.

Лев стоял у раковины, смывая с рук последние капли крови. Он чувствовал дрожь в коленях — не от страха, а от адреналинового отката. За его спиной, в предоперационной, царило неловкое молчание.

Первым его нарушил Юдин. Он подошёл к подполковнику Соколову, который стоял, прислонившись к стене, и всё ещё выглядел так, будто только что вышел из урагана.

Юдин посмотрел на него сверху вниз, и его голос, всегда брюзгливый и саркастичный, зазвучал с ледяной, не терпящей возражений чёткостью. Он говорил так, чтобы слышали все — и врачи, и медсёстры, застывшие в дверях.

— Товарищ подполковник. Вы только что видели то, что в ведущих клиниках мира делают единицы. Хирургию не сегодняшнего, а завтрашнего дня. Вы приехали судить о бумажке. О дипломе. А я сужу о спасённой жизни, которая без этой операции прожила бы от силы недели, пока этот мешок в его животе не лопнул и не утопил его в собственной крови. Ваше «дело»… — Юдин сделал паузу, и его губы скривились в презрительной гримасе, — это пшик. Дым. Пыль в глаза. Мой вердикт как председателя этой, с позволения сказать, «комиссии»: квалификация генерала Борисова не просто соответствует — она многократно превосходит уровень любого дипломированного хирурга в этой стране и на порядок опережает большинство за рубежом. Он — выдающийся хирург-новатор мирового класса. Протокол об успешной аттестации я подпишу первым. И дело не в том, что он мой командир. Кто против?

Он обвёл взглядом Бакулева, Орлова, других хирургов. Бакулев молча, твёрдо кивнул. Орлов, после долгой паузы, развёл руками:

— Против фактов не попрёшь. Операция блестящая. Аппарат… даже мысли такой не было. Я — за.

Соколов побледнел ещё больше. Его карьера, его красивый план — всё рассыпалось в прах под холодным взглядом старика-академика. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно пошевелил губами.

— Я… я доложу… — наконец выдохнул он.

— Доложите, — отрезал Юдин. — И приложите наш протокол. А теперь, если вы не врач — проваливайте. У нас тут человек жить будет. А вам тут делать нечего.

Это было публичное уничтожение. Изящное, чистое, и абсолютно заслуженное. Соколов, не глядя ни на кого, выскользнул из предоперационной.

Кабинет Льва. 19:00 того же дня.

Последний свет октябрьского дня угасал за окном, окрашивая в багрянец крыши строящейся «Здравницы». В кабинете Льва было тихо. Он сидел за своим столом, наконец-то на своём месте, и смотрел в темнеющее стекло. В руках он вертел тот самый синий флакон пролена — символ сегодняшней победы.

Дверь открылась без стука. Вошли Громов и Артемьев. Оба были в шинелях, с морозного осеннего воздуха.

Артемьев снял фуражку, положил её на стол и, глядя на Льва, произнёс с оттенком мрачного, вымученного уважения: