Иван Горьков боялся бы этого. Боялся бы ответственности, масштаба, груза каждой принятой решения. Лев Борисов просто принял это как данность. Как диагноз, который не оспоришь, а можно лишь лечить — день за днём, шаг за шагом, операцией за операцией, чертежом за чертежом.

Он разжал пальцы Катиной руки, но не отпустил её, а просто переплел их со своими.

— Пойдём домой, — сказал он. — Андрей, наверное, уже заждался.

— Пойдём, — кивнула она.

И они пошли по длинному, освещённому коридору — не генерал и его заместитель, а просто муж и жена, уставшие за день, но знающие, что дома их ждёт сын и что завтра будет новый день, новая работа, новая битва в этой бесконечной, титанической, мирной войне за жизнь.

11 января, утро. Кабинет заместителя по общим вопросам А. М. Морозова (Сашки).

Кабинет Сашки напоминал штаб партизанского отряда в период особой активности. На стенах — карты Куйбышева с отметками складов, схемы теплотрасс, графики поставок. На столе, под стеклом, лежал пожелтевший снимок: Сашка, Лев и Леша на фоне ещё строящегося «Ковчега», весна 1941-го. Сейчас же на этот стол с грохотом легла папка с синей, потрёпанной обложкой — «Ведомость-заявка № 1-С/45 по объекту „Здравница“. Утверждено Облстройтрком».

— Читай, — Сашка, не отрывая взгляда от окна, за которым кружил колючий январский снег, мотнул головой в сторону папки. — Читай и наслаждайся.

Пётр Сергеевич Волков, майор с бесстрастным лицом, аккуратно пододвинул к себе документ. Он прочёл его не так, как читают люди — пробегая глазами. Он сканировал. Его взгляд, холодный и методичный, выхватывал цифры, протокольные формулировки, штампы. Прошло минуты три полной тишины, нарушаемой только скрипом его стула и тяжёлым дыханием Сашки.

— Тридцать процентов от запрошенного цемента, — наконец произнёс Волков, и в его голосе не было ни удивления, ни возмущения. — Двадцать пять — кирпича. Арматура… «будет выделена по остаточному принципу после удовлетворения нужд объектов жилищного строительства и восстановления народного хозяйства». Стандартная формулировка.

— Стандартный плевок! — Сашка резко развернулся от окна. Его лицо, обычно располагающее к дружеской пивной посиделке, сейчас было искажено жёсткой, белой злостью. — Ты понимаешь арифметику, Пётр Сергеевич? На таких объёмах, с такой «остаточной» арматурой, мы до осени сорок шестого только фундамент первого клинического корпуса еле-еле зальём! А у нас по плану — три корпуса, новая школа, котельная и два жилых дома к ноябрю! Это не выделение, это целенаправленный саботаж!

Волков закрыл папку, сложил руки на коленях. Его выправка, даже сидя в кресле, была идеальной.

— Это не саботаж, Александр Михайлович. Это игра. Классическая управленческая игра. Дают заведомо меньше требуемого, создавая дефицит. Мы либо сорвём все сроки, и тогда виноваты будем мы — «некомпетентная хозчасть, не сумевшая организовать работу». Либо, — он сделал едва заметную паузу, — мы начнём искать обходные пути. Неучтённые склады, левые бригады, материалы сомнительного происхождения. И попадёмся. Уже по другой статье. В любом случае, «Ковчег» теряет темп, репутацию, а возможно, и свободу манёвра.

Сашка смерил его взглядом.

— То есть, выхода нет? Сидеть и ждать, когда они сами пожалеют?

— Выход есть всегда. Просто он редко лежит на прямой дороге между «просить» и «получать», — Волков откашлялся. — Нужно найти слабое звено в цепи. Не председателя — он лишь подписывает бумаги, составленные другими. Не главного инженера. Нужно найти того, кто эти бумаги физически составляет. Начальника отдела снабжения, например. Или даже его заместителя. Человека, у которого есть хронический панкреатит, не дающий спать по ночам. Или дочь с врождённым пороком сердца, требующую операции. Людей делает уязвимыми не столько жадность, Александр Михайлович, сколько страх. Страх боли. Страх за близких. Это… ресурс. Неприятный, но работающий.

В кабинете повисла тишина, густая и неловкая. Сашка смотрел на Волкова, как на экзотическое, слегка опасное животное.

— Ты предлагаешь… шантажировать больного человека? Использовать его беду как рычаг? — в голосе Сашки звучало не столько осуждение, сколько попытка понять саму логику такого действия.

Волков едва заметно пожал одним плечом.

— Я предлагаю найти взаимопонимание на почве взаимных интересов. У нас, у «Ковчега», есть уникальный товар — здоровье. Мы умеем лечить то, что не лечат другие. У них есть кирпич, цемент, арматура. Они нуждаются в нашем товаре. Мы — в их. Это бартер, Александр Михайлович. Цивилизованный и взаимовыгодный. Просто предмет обмена — не валюта, а человеческое благополучие. Разве не этим мы здесь, в принципе, занимаемся?

Сашка медленно прошелся по кабинету. Он ненавидел эту игру. Ненавидел необходимость копаться в чужой боли. Но он видел цифры в ведомости. Видел лицо Льва, когда тот говорил о «Здравнице» — не как о проекте, а как о долге. И он видел холодную, беспощадную эффективность Волкова.

— Ладно, — хрипло выдохнул он. — С чего начинаем?

— С архива, — Волков достал из внутреннего кармана гимнастёрки блокнот в кожаной обложке. — У меня есть предварительный список руководящего состава Облстройткома. Осталось выяснить, кто из них за последний год обращался в поликлиники, включая нашу, с нестандартными диагнозами. И у кого есть дети или жёны с хроническими заболеваниями. Ваша задача, Александр Михайлович, — используя свои… неформальные связи среди среднего медперсонала и регистратур, проверить эту информацию. Деликатно.

Сашка кивнул. Война за камень начиналась не с лобовой атаки, а с тихой, грязной разведки в тылу врага. И его новым союзником в этой войне был чекист с лицом бухгалтера.

12 января, день. Лаборатория экспериментальной фармакологии, 9 этаж.

Воздух здесь пахнет иначе, чем в клинических корпусах. Не антисептиками и страхом, а мышами, пылью, химическими реактивами и тлением бумаги. В клетках из проволочной сетки копошились белые крысы, беззаботно грызя комбикорм. Для них не существовало ни войны, ни «Здравницы», ни высоких идей. Они были просто живыми манометрами, индикаторами, в которых должна была проявиться таинственная сила ацетилсалициловой кислоты.

Михаил Анатольевич Баженов в заляпанном кислотой халате стоял у лабораторного стола, уставленного колбами и пробирками. Рядом, с выражением глубокого профессионального скепсиса на умном, суховатом лице, застыл профессор Сергей Викторович Аничков. Напротив них, опираясь на стойку с микроскопом, Лев Борисов изучал разграфлённые листы ватмана, усеянный столбцами цифр и кривыми графиков.

— Итог, — сказал Миша, и его голос, обычно вибрирующий от возбуждения, сейчас был плоским, как стол. — Ноль. Статистически значимого эффекта — нет. Ни по времени свёртывания цельной крови, ни по агрегации тромбоцитов in vitro, ни по фибринолизу. Крысы, получавшие аспирин в предложенной дозировке, ничем не отличаются от контрольной группы. Разве что мочу стали выделять чуть активнее.

Аничков тяжело вздохнул, поправил пенсне.

— Я, конечно, не могу сказать, что я удивлён, Лев Борисович. Механизм действия вами постулирован, мягко говоря, умозрительно. «Снижает склеиваемость тромбоцитов». Прекрасно. А как? На каком биохимическом уровне? Каким рецепторам? Мы бьём по мишени, не видя её. Дозировка, взятая… эм-м… из интуитивных соображений, не работает. — Он развёл руками. — Может, стоит сосредоточить ресурсы на направлениях с более ясной перспективой? У меня, например, идут многообещающие работы по ганглиоблокаторам. Тот же гексоний. Это конкретная, понятная фармакология: блокада н-холинорецепторов, снижение тонуса сосудов, снижение давления. А здесь… — он кивнул на графики, — здесь тупик.

Лев оторвался от бумаг. В его глазах не было разочарования. Был жёсткий, сфокусированный азарт. Отрицательный результат — это тоже результат. Это была знакомая ему по прошлой, горьковской жизни территория. Здесь рождались настоящие открытия — не в сиянии прозрений, а в поту и разочаровании.