Учебный класс в корпусе «Омега» в октябре 1960-го напоминал переговорный клуб ООН. С одной стороны — советские врачи и эпидемиологи, прошедшие жёсткий отбор: молодые, но уже с опытом работы в горячих точках Союза. С другой — американская группа CDC: сдержанные, подтянутые, в одинаковых практичных рубашках.

На столе перед Львом и Ледли лежали папки с сертификатами об окончании совместного курса «Эпидемиология и ликвидация особо опасных инфекций в полевых условиях». Завтра первая сводная группа улетала в Бомбей — начинался индийский этап программы.

Ледли поднялся. В его руке был не бокал, а скромная стеклянная кружка с яблочным соком.

— Коллеги, — его голос, обычно сухой, звучал непривычно тепло. — Я не буду говорить о политике. Мы провели здесь вместе не один месяц, и я думаю, мы все поняли одну простую вещь: микроб не спрашивает паспорт. И наша задача — не спорить, чья система лучше, а сделать так, чтобы у этого микроба не осталось шансов. Программа рассчитана на десять лет. Я предлагаю выпить за то, чтобы через эти десять лет мы встретились не здесь, в этой лаборатории, а в Женеве, в штаб-квартире ВОЗ. Чтобы закрыть последнее досье на последний случай натуральной оспы на этой планете. Чтобы наш общий враг был повержен. И чтобы наши внуки, читая учебники истории, спрашивали у своих учителей: «А что такое оспа? Это правда, что от неё когда-то умирали?».

Тишина в классе была абсолютной. Потом её разорвал шквал аплодисментов. Лев ловил взгляды своих людей — в них была гордость, азарт, даже некоторая оторопь от масштаба. Он видел, как в дверном проёме, не заходя внутрь, застыла тёмная фигура Артемьева. Генерал смотрел на эту сцену, и его лицо, обычно непроницаемое, выражало сложную гамму чувств: недоверие, оценку, и… понимание. Он почти незаметно кивнул Льву. Это был не просто кивок надзирателя. Это было признание: «Твой ход оказался сильнее. Ты построил мост. И по нему уже идут».

Провожая Ледли до чёрного «ЗИМа», который отвезёт его в аэропорт, Лев задержал его у двери.

— Роберт, а когда эта программа закончится… что дальше? — спросил он.

Ледли, поправляя очки, улыбнулся.

— Думаю, мы найдём нового общего врача, Лев. Корь. Полиомиелит. Малярия, в конце концов. Вселенная микроорганизмов, к счастью или к сожалению, щедра на вызовы. — Он пожал Льву руку крепче обычного. — До встречи на следующей войне, генерал.

Машина тронулась. Лев стоял на холодном осеннем ветру и думал о странном парадоксе. Чтобы спасать жизни там, в далёкой Индии, ему пришлось вести тонкую, почти шпионскую игру здесь, у себя дома. И он выиграл этот раунд. Но игра только начиналась.

Вернувшись в кабинет, Лев не застал покоя. Его ждала новая папка, переданная через секретаря Марию Семёновну. На титульном листе — гриф «Для служебного пользования» и название: «Предварительные соображения о создании специализированной вычислительной системы для обработки массовых медицинских данных (проект „Пульс“)». Автор — О. М. Иванов, выпускник мехмата МГУ, прикомандированный к инженерному цеху Крутова. В памяти Льва всплыли его собственные, написанные ещё в конце 1940-х, конспективные заметки о будущем медицинской информатики. Кто-то, видимо, дал их почитать молодому кибернетику.

Заседание Научно-технического совета в декабре 1960-го проходило в атмосфере, которую позже Андрей назовёт «схваткой динозавров с инопланетянами».

Олег Иванов, худощавый молодой человек в очках с толстыми линзами, стоял у доски, испещрённой логическими схемами и формулами из теории информации. Он говорил быстро, срываясь, путаясь в терминах, но его идеи висели в воздухе почти осязаемо.

— … Таким образом, мы предлагаем не просто ЭВМ, а специализированную систему. На входе — аналоговый сигнал, например, электрокардиограмма. Он оцифровывается на месте, в районной больнице, простым устройством на базе аналого-цифрового преобразователя. Дальше — передача по обычной телефонной линии со скоростью триста бод на центральный сервер здесь, в «Ковчеге». Там специальная программа, основанная на алгоритмах распознавания паттернов, анализирует данные, сравнивает с библиотекой эталонов и патологий, и… — Иванов сделал паузу для эффекта, — выдает предварительное заключение. Которое тут же отправляется обратно телеграфом. Время от снятия ЭКГ до получения ответа — двадцать, максимум тридцать минут. Мы это называем «телемедицина».

В зале повисло молчание. Первым его нарушил Владимир Никитич Виноградов. Он встал, откашлялся.

— Молодой человек, вы предлагаете машине ставить диагноз? Вы понимаете, что диагноз — это не просто набор кривых на бумаге? Это анамнез, это цвет кожных покровов, это запах, это интуиция, наконец, опыт! Что, теперь фельдшер в глухой деревне будет тыкать в вашу машину, а она ему: «Инфаркт!»? А у мужика просто межрёберная невралгия от того, что накануне дрова колол! Это профанация врачебного искусства! Абсурд!

— Владимир Никитич, — спокойно вступил в дискуссию Александр Леонидович Мясников. — Никто не говорит о замене врача. Речь идёт об инструменте. Представьте: у вас пациент со стёртой клиникой. ЭКГ вроде в норме, а человеку плохо. А машина, проанализировав сотни скрытых параметров — вариабельность ритма, микроскопические зазубрины на зубце Т, — выдаёт: «Высокий риск развития желудочковой аритмии в ближайшие сорок восемь часов». Это не диагноз. Это сигнал тревоги. Это дополнительные глаза для врача, который один на весь район и у него нет времени вглядываться в каждую кривую по часу.

— А ресурсы? — спросил экономист из планового отдела. — Одна такая машина, я полагаю, стоит как хороший рентген-аппарат. Линии связи, обслуживание, программисты…

Катя, сидевшая рядом с Львом, положила перед собой свой блокнот с расчётами.

— А давайте посчитаем иначе, — её голос был ледяным и ясным. — Один несвоевременно диагностированный инфаркт миокарда в трудоспособном возрасте. Лечение, длительная госпитализация, часто — инвалидность. Пенсия по инвалидности, потерянные для экономики годы труда. Суммарные потери для государства — десятки тысяч рублей. Наша программа «СОСУД» уже показала, что раннее выявление позволяет снизить смертность от инфарктов на тридцать пять процентов. Если «Пульс» поможет выявить хотя бы дополнительно десять процентов скрытых случаев по области, экономический эффект покроет затраты на двадцать таких машин за год. Это не расходы. Это инвестиция в человеческий капитал.

Лев слушал этот спор, и в его голове складывался пазл. Он видел, как Андрей, сидевший среди молодых ординаторов, не просто слушал, а впитывал, его мозг работал, сопоставляя технические детали с медицинскими. Иванов говорил о помехоустойчивых кодах Хэмминга для передачи данных, и Андрей задал точный вопрос о том, как система отличит помеху на линии от патологической экстрасистолы на ЭКГ. Иванов, удивлённо посмотрев на него, стал объяснять с большим жаром. Лев поймал взгляд сына — в нём горел тот самый огонь, который когда-то зажёгся у него самого при виде первого аппарата Илизарова. Огонь понимания сути.

— Вопрос к товарищу Иванову, — сказал Лев, и в зале сразу стихло. — Вы сказали — «на месте». Это где? В идеальных условиях «Ковчега» или в реальной райбольнице, где телефонная линия гудит, как улей, а электричество дают с перебоями?

Иванов выдержал паузу.

— Мы разрабатываем портативный считыватель с автономным питанием от аккумуляторов. По сути, ящик размером с чемодан. Помехи… да, это проблема. Мы работаем над фильтрами. Но первый прототип можно испытать в условиях, близких к полевым. Чтобы увидеть слабые места.

Лев кивнул. Он видел в этом проекте не только медицинский, но и стратегический смысл. «Ковчег» уже влиял на мировую науку (оспой). Теперь он должен был начать революцию внутри страны. Кибернетика, ещё недавно бывшая «буржуазной лженаукой», к началу 1960-х начинала обретать легитимность в СССР. «Пульс» мог стать её самым убедительным практическим доказательством.