Он замолчал. Молчание длилось долго. Катя первой протянула руку и накрыла его ладонь своей. Потом медленно кивнул Леша, и в его взгляде не было разочарования, было лишь окончательное, глубинное понимание. Громов хмыкнул, нарушая напряжённость.

— Теория как теория, Лев Борисович. Ничуть не безумнее нашей с вами прежней жизни. Главный критерий — сработало. Дом стоит.

Лев вздохнул, и с этим вздохом из него, казалось, вышло последнее напряжение. Он улыбнулся, уже обычной, немного усталой улыбкой.

— Ну и хорошо, — сказал он и стал заворачивать слиток обратно в ткань. — Пусть тут и лежит. Напоминание. Чтобы не расслаблялись. — Он спрятал слиток в тайник и задвинул его. Но когда выпрямился, рука его на мгновение непроизвольно прижалась к правому подреберью.

— Лев? — мгновенно среагировала Катя.

— Ничего, — отмахнулся он. — Жирного, наверное, переел. Или возраст. Давайте-ка лучше чаю допьём.

Но Катя уже не отводила от него пристального, изучающего взгляда. Взгляда врача.

Прошла неделя. Лев Борисов шёл по стерильному, прохладному коридору Отдела лучевой диагностики. Он шёл сюда не как главный конструктор и почётный директор, а как пациент. По настоянию Кати и после собственных, становившихся всё более явными, тупых болей в правом боку.

Аппарат МРТ, перед которым он остановился, назывался «Ураган-1Т». Цифра означала напряжённость магнитного поля в 1 Тесла — для середины 70-х это была вершина технологической мысли, достигнутая, в том числе, благодаря ранним работам советских физиков. Он был тише и быстрее своих предшественников. Лев, переодевшись в одноразовый хлопковый халат, лёг на платформу и надел специальные наушники. Молодой рентгенолог, нервничающий от присутствия живого мифа, закреплял катушки.

— Не волнуйтесь, доктор, — сухо сказал Лев, закрывая глаза. — Для аппарата мы все просто набор протонов и спинов. Запускайте.

Гул, щелчки, постукивания. Лев лежал неподвижно, вслушиваясь в знакомые звуки. Его мозг, отрешённый от тела, автоматически анализировал их: сейчас идёт Т1-взвешенная последовательность, сейчас — Т2. Он мысленно представлял себе слои своей печени, срез за срезом. Потом, на удивление Льва, зашла медсестра и ввела контрастный препарат в вену через специальный аппарат-инжектор. Значит что-то нашли…

Через сорок минут он сидел в кабинете врача, напротив большого светового экрана. На экране висели его снимки. Рядом стояли Василий Васильевич Крамер и, неожиданно, Александр Николаевич Бакулев. Молодой рентгенолог робко жался в сторонке.

— Коллеги, — тихо сказал Лев. — Я всё понимаю. Давайте без церемоний. Что видите?

— Лев Борисович, вы взгляните сами… — пробормотал молодой врач.

Лев приблизился к монитору и увидел здоровую, зернистую ткань… и там, у самых ворот печени, в области, критически важной для кровоснабжения, — смутную тень. Нечёткую. Гипоинтенсивную на Т1, гиперинтенсивную на Т2. Образование. С нечёткими, инфильтрирующими краями.

«Солнышко», — пронеслось в голове циничное, профессиональное определение. Очень плохое «солнышко».

Крамер, нейрохирург, но с опытом диагноста, ткнул указкой в центральную, самую страшную часть изображения.

— Гепатоцеллюлярная карцинома. Центральная локализация. Размер около пяти сантиметров. Видишь инфильтрацию? — он провёл линию по светящемуся, неровному тяжу, уходящему от основного узла. — Это воротная вена. Опухоль уже вросла в стенку. Это меняет всё.

— Для меня, как для хирурга, — мрачно, без обиняков, сказал Бакулев, — это означает неоперабельно. Даже если бы я взялся, что безумие, резекция воротной вены на таком уровне… Это смерть на столе. Можно попробовать паллиативную химию, но с твоими сосудами, Лев… Ты сам прекрасно знаешь анатомию.

— Есть экспериментальные наработки, таргетная терапия… — начал было рентгенолог.

— На стадии мышей, — резко, почти грубо, перебил его Крамер. — У нас нет времени выращивать мышей. Нужно говорить с пациентом. О сроках. Лев, при такой агрессивности и локализации… Год. Может, чуть больше, если организм выдержит паллиатив и не даст отдалённых метастазов. Но качество жизни… — он развёл руками.

В кабинете повисла гробовая тишина. Все смотрели на Льва. Он сидел, уставившись на своё «солнышко» на экране. На своё отражение смерти. Внутри не было ни паники, ни отчаяния. Был холодный, ясный, почти математический анализ. Он видел те же самые данные, что и они. Он прикидывал те же самые вероятности.

— Значит, год-полтора, — спокойно, ровным голосом произнёс он. — Метастазов пока нет?

— Нет, — отчеканил Крамер.

— Спасибо, что не тянете и не кормите иллюзиями, — Лев поднялся. Лицо его было бледным, но абсолютно контролируемым. — Я сам бы на вашем месте сказал то же самое. Протокол исследования и снимки, пожалуйста, на мой носитель. И… пока никому. Я сам скажу Кате.

Они стояли на большом балконе своей дачи, спиной к тёплому, освещённому окнами дому. Перед ними была Волга — широкая, тёмная, вечная в своём неторопливом течении. Где-то там, на том берегу, как россыпь драгоценных камней, горели огни «Здравницы». Лев сказал Кате всё. Без прикрас, на своём сухом, медицинском языке. Она не плакала. Она слушала, вцепившись пальцами в перила, пока костяшки не побелели.

Когда он закончил, долго молчала. Потом спросила одним выдохом:

— Что будем делать?

Лев обнял её за плечи, притянул к себе. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит — мелкой, почти невидимой дрожью.

— Будем жить, Катя. То, что осталось. Без паники. Без суеты. Я продиктую Андрею все мысли, все планы по развитию «Ковчега» на ближайшие пять лет. Уложу их в стопочку. Потом мы съездим с тобой в Крым. Туда, где ты когда-то загорала со студенческой бригадой. Посмотрим, как наша Соня растёт. Посмотрим мир — мы же его, кажется, немного изменили, надо посмотреть, что получилось. А потом… просто будем. Каждый день. Я буду с тобой. До последнего.

— Страшно? — прошептала она в его грудь.

Он задумался, глядя на далёкие огни. И понял, что нет. Не было того леденящего ужаса, который преследовал Ивана Горькова. Была глубокая, почти физическая усталость. И странное, пронзительное спокойствие.

— Нет, — тихо ответил он. — Не страшно. Странно. Я столько лет воевал со смертью. Вырывал у неё пациентов, целые города, будущее целой страны. Теперь пришла моя очередь. И знаешь… я к ней готов. Потому что оставил после себя не пустоту. Не чёрную дыру страха и сожалений.

Он поднял руку и показал на россыпь огней на том берегу.

— Оставил это. Этот свет в окнах. Этот тихий гул жизни, который не смолкает ни днём, ни ночью. Оставил Андрея, Наташу, Соню. Оставил Лешу, который нашёл свой покой. Оставил Сашку, который строит заводы. Оставил тебя. Это и есть победа, Катя. Не громкая. Не с парадом. А тихая, настоящая. Та, ради которой и стоит жить.

Она не ответила. Просто крепче сжала его руку. Они стояли так, молча, смотря на реку и на огни своего детища. Где-то там, в тех светящихся корпусах, бился «Пульс» телемедицинской сети, тихо гудел «Ураган-1Т», студенты из далёких стран листали учебники, а молодые врачи спасали жизни, даже не задумываясь, на каком фундаменте стоит их уверенность.

Закат давно угас, окрасив воду в цвет тёмного свинца. Наступала ночь. Но Лев Борисов смотрел в неё не с отчаянием, а с огромным, бездонным, усталым миром. Он выиграл свою войну. Самую главную. И теперь мог, наконец, позволить себе отдохнуть, держа за руку ту, с кем прошёл весь путь.

15 октября 1978 года, дача на Волге

Боль, как и всё в последние месяцы, была точной и предсказуемой — тупое, давящее присутствие в правом подреберье, сродни забытому на посту часовому. Но этим утром, в день, когда ему исполнялось шестьдесят шесть, Лев Борисов проснулся с неожиданным ощущением. Не облегчением — облегчения не было, — а странной, почти физической лёгкости, будто внутренние тиски, сжимавшие его изо дня в день, наконец решили не ослабнуть, а стать частью самого пейзажа, как шум реки за окном.