— Что ты ищешь? — тихо спросил Лев.

— Не знаю. Просто… — она открыла крышку.

На самом верху, поверх документов, лежал сложенный вдвое листок бумаги, пожелтевший по краям. Катя развернула его. Это было письмо, написанное корявым, неуверенным почерком — Марья Петровна училась грамоте уже взрослой, писать ей было тяжело.

«Моя дорогая Катюша, — читала Катя вслух, и голос её снова начал дрожать. — Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не горюй сильно. Я прожила долгую жизнь, видела многое, а главное — видела, какой ты стала. Умной, сильной, нужной людям. Горжусь тобой каждую минуту. И Лёвой твоим горжусь, и Андрюшкой. Вы делаете большое дело. Не отвлекайтесь на меня. У вас всё впереди. Всё будет хорошо. Не беспокойся. Люблю тебя. Мама».

Катя медленно опустилась на колени перед открытым шкафом, прижала листок к груди. И наконец зарыдала — не сдержанно, не тихо, а громко, отчаянно, по-детски. Всё, что она сдерживала сутки, вырвалось наружу — и горе, и обида, и чувство вины, и эта страшная, щемящая любовь, которая теперь осталась без адресата.

Лев сел рядом на пол, обнял её, прижал к себе. Он не говорил «успокойся», «не плачь». Он просто держал, пока её тело сотрясали рыдания. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Марья Петровна, скрывая свою болезнь, думала, что проявляет заботу — не отвлекает их от важных дел. А на самом деле отняла у них шанс помочь. Это была любовь-жертва, любовь-самоотречение, свойственная её поколению. Они так привыкли отдавать, что принимать помощь считали почти неприличным.

Когда слёзы иссякли, Катя сидела, прислонившись к нему, и смотрела в одну точку.

— Она так и не поняла, — тихо сказала она. — Что для нас она была не обузой, а… основой. Тем, ради чего всё это затевалось. Чтобы такие, как она, могли жить долго и без боли.

— Она поняла, — ответил Лев. — Просто поняла по-своему. Для неё любовь — это давать, а не брать. Она дала нам всё, что могла. В том числе и эту свою тихую смерть — чтобы не быть помехой.

— Это неправильно.

— Это её выбор. И мы должны его уважать. Даже если он кажется нам неверным.

Они сидели так ещё долго, пока за окном не стемнело окончательно. Тишина в квартире была теперь другой — не наполненной ожиданием материнских шагов с кухни, а окончательной, бесповоротной. Но в этой тишине, странным образом, оставалось тепло. Как от потухшего, но ещё не остывшего очага.

Лев понимал, что эта смерть станет для Кати не только потерей, но и точкой отсчёта. Она, всегда ставившая во главу угла рациональность, эффективность, системный подход, столкнулась с иррациональным, неэффективным, глубоко личным. И это изменит её. Сделает не мягче, но глубже.

А для него самого это был ещё один рубеж. Граница между поколениями. Уходили те, кто помнил мир до «Ковчега», до войны, до всей этой гигантской машины прогресса, которую они построили. И оставались они — архитекторы нового мира, которые теперь должны были не только строить, но и передавать. И учиться прощать тем, кого они не смогли спасти, даже если эти «те» были самыми близкими.

Он помог Кате встать, подвёл к дивану, укрыл пледом.

— Спи, — сказал он. — Завтра… завтра будет новый день.

— А что в нём будет? — спросила она устало, уже почти закрывая глаза.

— Будем работать. Чтобы такие, как она, не молчали о своей боли. Чтобы не считали за слабость попросить о помощи. Это, наверное, самая сложная задача — изменить не медицину, а людей.

Катя кивнула, её дыхание стало ровным. Лев сидел рядом, глядя в темноту. За окном горели огни «Здравницы» — его детища, его крепости, его мира. Крепости, которая не смогла защитить одного-единственного человека. Но которая, может быть, в будущем сможет защитить многих других. Если они научатся не только лечить тела, но и слышать тихие голоса за стенами молчания.

Кабинет Льва на шестнадцатом этаже был залит июньским солнцем. На столе, поверх карт «Здравницы» и графиков по «Программе СОСУД», лежал толстый, ещё пахнущий типографской краской том: «Временные методические указания Минздрава СССР по фторированию питьевой воды в целях профилактики кариеса». На титульном листе стояло: «Разработчик — ВНКЦ „Ковчег“. Главный исполнитель — профессор А. А. Летавет».

В кабинете было душно, несмотря на открытые окна. Помимо Льва, Кати и самого Августа Андреевича Летавета — сухонького, подвижного гигиениста с острым, как у птицы, профилем — за столом сидели трое недовольных людей. Двое — эпидемиологи из областного СЭС, третий, самый краснолицый — начальник управления «Горводоканал» инженер Прохоров.

— Я, конечно, уважаю науку, — говорил Прохоров, постукивая толстым пальцем по методичке. — Но позвольте, товарищи. Химикаты в воду? В питьевую воду, которую народ пьёт, на которой суп варят, детей купают? Да вы с ума сошли! У меня женщины с детьми к зданию управления придут и вилы в руках будут держать, когда узнают! Это ж не хлор для обеззараживания — это фтор! У всех на слуху: фтор — яд! На заводах по производству алюминия рабочие с фтористым отравлением на больничные уходят!

Летавет, не меняя выражения лица, открыл папку с графиками.

— Инженер Прохоров, давайте разберёмся с дозировками. Рекомендуемая концентрация фторида в воде — 0,8–1,2 миллиграмма на литр. Для сравнения: в чашке чая, заваренного из обычного чернолистового, фтора содержится от 0,5 до 1 мг. В морской рыбе — до 10 мг на килограмм. Мы не предлагаем травить население. Мы предлагаем довести содержание дефицитного микроэлемента до физиологической нормы.

— Нормы, говорите… — один из эпидемиологов, молодой ещё человек с прыщавым лбом, неуверенно вмешался. — А кто эту норму установил? Американцы? У них, я слышал, в некоторых штатах уже фторируют.

— Норму установила природа, — спокойно сказал Лев. Он отодвинул от себя график и посмотрел на собравшихся. — Там, где в природной воде содержание фтора близко к оптимальному — в некоторых скважинах Подмосковья, например, — заболеваемость кариесом у детей ниже в три-четыре раза. Мы не изобретаем велосипед. Мы просто хотим, чтобы вода из крана в каждом доме Куйбышева была такой же, как лучшая природная. Чтобы у каждого ребёнка, независимо от того, родился он в профессорской семье или в рабочей семье с окраины, были крепкие зубы.

Прохоров фыркнул:

— Красиво говорите, Лев Борисович. Но народ не поймёт. Ему объясни, что фтор — это хорошо. Он слово «химия» услышит — и всё. Паника начнётся. Газеты подхватят: «Врачи травят народ». Вы-то в своей «Здравнице» за высокими заборами, а мне с людьми разговаривать.

Катя, до этого молча слушавшая, положила перед собой блокнот с расчётами.

— Инженер Прохоров, а вы знаете, сколько стоит лечение кариеса одного ребёнка? — спросила она ровным, деловым тоном. — Средняя стоимость пломбирования одного зуба в поликлинике — 15 рублей с учётом материалов и работы врача. Ребёнок к десяти годам, в среднем, имеет три поражённых кариесом зуба. Умножаем на количество детей в городе. Теперь прибавьте стоимость удалений, протезирования, время, потраченное родителями на походы к стоматологу, снижение успеваемости из-за зубной боли. — Она перевернула страницу. — А теперь стоимость фторирования кубометра воды. Инертный фторид натрия, простейшая система дозирования на базе существующих хлораторных установок. Разница в стоимости — на два порядка. Мы десятилетиями лечим последствия. Вырываем зубы, пломбируем, протезируем. А причина — в недостатке элемента №9 в эмали в момент её формирования. Кариес, товарищи, — это не просто дырка в зубе. Это социальная болезнь. Болезнь бедности и невежества. Фтор в воде — это прививка. Бесплатная, для всех, от мала до велика. Как прививка. Тоже сначала боялись, а теперь очередь стоит.

В кабинете повисло молчание. Прохоров потирал лоб, изучая цифры в блокноте Кати. Молодой эпидемиолог что-то быстро записывал в свою тетрадь.

— А если передозировка? — спросил второй эпидемиолог, пожилой, с умными усталыми глазами. — Техника есть техника. Может сломаться, может сбой дать.