— Для этого и существуют системы дублирования и ежедневного лабораторного контроля, — ответил Летавет. — И концентрация будет на нижней границе нормы — 0,8 мг/л. Даже если случится сбой и доза удвоится — это будет 1,6 мг/л. Порог острой токсичности для человека — десятки миллиграммов на килограмм веса. Чтобы получить хоть какие-то симптомы, взрослому мужчине нужно будет выпить за раз двадцать вёдер такой воды. Он скорее от воды лопнет, чем от фтора.

Лев наблюдал, как аргументы, как шестерёнки, начинают поворачивать сознание присутствующих. Он понимал, что сопротивление Прохорова — не тупое упрямство. Это был страх перед новой ответственностью, перед возможным скандалом. И этот страх нужно было не сломить, а обойти, взяв часть ответственности на себя.

— Инженер Прохоров, — сказал он, меняя тон с научного на административный. — Я предлагаю компромисс. «Ковчег» берёт на себя всю научно-методическую часть: подготовку персонала, разработку инструкций, ежедневный контроль проб воды в нашей лаборатории. Ваше управление обеспечивает техническую часть: монтаж оборудования, его эксплуатацию. И мы начинаем не со всего города, а с одного района. Пилотный проект. Год работы. Через год посмотрим на статистику стоматологической заболеваемости у детей в этом районе. Если снижение будет значимым — расширяемся на весь город. Если нет — закрываем проект, и я лично поеду в Москву отчитываться о неудаче.

Прохоров задумался. Риск теперь делился пополам. И пилотный проект — это не всеобщая революция, а осторожный эксперимент.

— А населению как объяснять будем? — спросил он уже без прежней агрессии.

— Объяснять правду, — сказала Катя. — Через газеты, через лекции в поликлиниках, через плакаты в школах. Что это профилактика кариеса. Что это безопасно. Что это бесплатно. Люди не дураки. Если им спокойно и честно объяснить — поймут.

— Ладно, — тяжело вздохнул Прохоров. — Берём Львовский район. Но! Контроль проб — ежедневный, в двух независимых лабораториях: вашей и нашей санлаборатории. И при первом же сбое, при первом же превышении — немедленное отключение.

— Договорились, — кивнул Лев.

После того как все ушли, Летавет остался, чтобы обсудить детали.

— Интересный психологический момент, — сказал он, закуривая папиросу. — Люди боятся не столько фтора, сколько самой идеи, что за их здоровье кто-то системно, централизованно заботится. Привыкли, что медицина — это когда уже заболел. А тут — профилактика. Невидимая, ежедневная. Это ломает стереотип.

— Это и есть системная медицина, Август Андреевич, — сказал Лев, подходя к окну. Внизу раскинулась «Здравница» — уже не стройплощадка, а сложившийся организм. — Не яркий подвиг хирурга, вынимающего пулю. А невидимая, рутинная работа, которая сделает следующее поколение здоровее. Скучно. Негероично. Зато эффективно.

Через месяц, в жаркий июльский день, Лев и Катя стояли на территории модернизированной водозаборной станции. Рядом, на руках у няни, вертела головой семимесячная София — их дочь, родившаяся в феврале, уже после смерти Марьи Петровны. Девочка была тихим, светловолосым созданием с огромными серыми глазами, в которых, как казалось Льву, была какая-то странная, недетская глубина.

Были торжественные речи, красная ленточка, аплодисменты. Прохоров, уже заметно успокоившийся, рассказывал журналистам о «передовых технологиях советской гигиены». Лев почти не слушал. Он смотрел на огромные бетонные баки, куда по тонким трубкам дозированно подавался раствор фторида натрия. Простые механические дозаторы, сконструированные в цехе Крутова — надёжные, как молоток.

«Вот она, системная медицина, — думал он. — Не спасение одного умирающего на столе, а тихая, ежедневная добавка в водопровод, которая за двадцать лет сэкономит миллионы часов зубной боли, тысячи тонн пломбировочных материалов, нервы родителей и деньги государства. Ничего героического. Просто инженерия. Биологическая инженерия человеческой популяции».

София потянула к нему ручки, и он взял её на руки. Девочка ухватилась пальчиками за его китель, что-то лопоча на своём языке.

— Она будет расти с фторированной водой, — тихо сказала Катя, стоя рядом. — У неё, возможно, никогда не будет кариеса. И Андрей — он уже почти взрослый, но ещё часть жизни проживёт с этой водой. Их поколение… оно будет другим. Здоровее в мелочах.

— В мелочах и складывается здоровье, — ответил Лев, глядя на дочь. — Не в громких прорывах, а в этих тихих, скучных улучшениях. Фтор в воде. Аспирин для профилактики. Снижение соли в колбасе. Это и есть прогресс — когда он становится невидимкой, вплетается в повседневность.

Он поймал на себе взгляд Кати. В её глазах, ещё хранивших тень недавнего горя, была твёрдая уверенность. Они оба понимали: смерть Марьи Петровны стала для них не только потерей, но и жестоким напоминанием. Напоминанием о том, что все их глобальные системы бесполезны, если человек не готов принять помощь. И потому теперь они будут строить не только системы лечения, но и систему доверия. Чтобы люди не боялись говорить о своей боли. Чтобы профилактика стала не подозрительной «химией», а нормой жизни. Это была война на другом фронте — фронте сознания. И она только начиналась.

Квартира Борисовых вечером пахла молоком, детским мылом и чем-то новым, едва уловимым. На кухне, на отдельном столике, стояла белая эмалированная коробка размером с небольшой чемодан, с решётчатой дверцей и двумя ручками-регуляторами на передней панели. На боковой стенке аккуратной краской было выведено: «Волна-1. Опытный образец №3. Цех №2, 'Старый завод».

Андрей, уже почти пятнадцатилетний, высокий, угловатый, с начинающимся пушком над губой, смотрел на коробку с благоговейным любопытством.

— Пап, а правда, что это ты придумал? — спросил он, не отрывая глаз от прибора.

Лев, разогревавший в «Волне-1» молоко для Софии, усмехнулся.

— Нет, сынок. Я… подсмотрел в одной умной книге. А сделали ребята на «Старом заводе». Крутов, Баженов, их команда.

— «Старый завод» — это который в бывших ремонтных мастерских, за третьим корпусом?

— Тот самый. Место, где работают те, кто любит возиться с железками, а не отчитываться. Кто хочет — пусть улучшает. Патентов нет. Всё — на благо страны.

Раздался мягкий звонок таймера. Лев открыл дверцу — изнутри пахнуло тёплым молоком. Он достал бутылочку, проверил температуру каплей на запястье — идеально. Никаких водяных бань, никаких вечных споров с Катей о том, не перегрел ли.

— И это… микроволны? — Андрей покрутил регулятор. — Как они работают?

— Примерно как солнце греет землю, только очень быстро, — объяснил Лев, наливая молоко в чашку. — Электромагнитные волны определённой частоты заставляют молекулы воды в продукте колебаться. Колебания — это и есть тепло. Греется не посуда, а сам продукт изнутри. Эффективнее почти в десять раз, чем плита.

— А это безопасно? Волны эти?

— Совершенно. Частота неионизирующая. Это как свет или радиоволна. Дверца с защитной сеткой — волны наружу не выходят. — Лев передал чашку Кате, которая кормила Софию. — В больнице уже тестируем для быстрого разогрева питательных смесей в ОРИТ. И для стерилизации некоторых инструментов. Но главное — быт. Экономия времени, энергии. В будущем, может, в каждой квартире будет.

Андрей кивнул, его ум, всегда тянувшийся к технике, уже строил какие-то свои планы. Рядом с «Волной-1» стоял тостер — простой, стальной, с таймером. И странного вида кофеварка с стеклянным баллоном и спиртовкой внизу — прототип будущей «гезиры».

Квартира постепенно обрастала этими странными артефактами «будущего в прошлом». Не серийными, а кустарными, собранными в нескольких экземплярах. Электрическая зубная щётка с вибрирующей головкой. Магнитофон на бобинах для записи лекций. Даже прообраз стиральной машины-полуавтомата стоял в ванной — громоздкий, но уже избавлявший Катю от часов ручной стирки пелёнок.

Это была «лабораторная утечка» — технологии, рождённые для медицины, находили бытовое применение. И Лев не препятствовал этому. Наоборот, поощрял. Пусть «Старый завод» становится кузницей не только медицинских, но и бытовых инноваций. Это тоже была профилактика — профилактика бытового убожества, которое выматывало силы, крало время, унижало достоинство.