— Страшно? — спросила она просто.

— Да, — честно признался он, сжимая её руку. — Страшно масштабом. Мы привыкли биться здесь, за свои стены, за своих пациентов. А тут… весь мир. И нет права на ошибку.

— Никогда у нас его и не было, — она улыбнулась усталой, но тёплой улыбкой. — Просто раньше мир помещался в Куйбышевскую область. Теперь он стал больше. А мы — вместе с ним.

Директива из ЦК пришла через две недели. Краткая, сухая: «Проект „ВОЗ-Оспа“ одобрить. ВНКЦ „Ковчег“ определить головной организацией с советской стороны. Обеспечить режим секретности и контрразведывательные мероприятия по пресечению возможной утечки информации. Ответственность возложить на генерал-полковника А. А. Артемьева». Лев, читая бумагу, думал не о контрразведывательных мероприятиях, а о том, как будет объяснять Мише Баженову, что его отдел синтетической химии должен в срочном порядке переквалифицироваться на поиск идеального стабилизатора для вирусного белка.

Корпус «Омега», построенный ещё в 1949 году для работ с особо опасными инфекциями, к лету 1959-го напоминал муравейник, кишащий людьми в защитных костюмах. Воздух пах формалином, горячим металлом и лёгкой, но въедливой ноткой человеческого пота — следствие работы в комбинезонах.

За стерильным столом в главной лаборатории сидели четверо. Лев Борисов, Алексей Пшеничнов, доктор Роберт Ледли из американского Центра по контролю заболеваний — мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и прямым, оценивающим взглядом за толстыми стёклами очков — и его ассистентка, вирусолог Элен Шоу. Между ними, в прозрачных контейнерах со льдом, лежали ампулы с лиофилизированной вакциной. Советской и американской.

Общались на ломаном английском, ломаном русском и, всё чаще, на универсальном языке формул, жестов и покачиваний головы.

— Ваш протокол лиофилизации, — Ледли тыкал пальцем в график, распечатанный на советской ЭВМ «Минск», — предполагает длительную первичную сушку при минус сорок. Это требует сложного оборудования. В полевых условиях в Индии или Судане такого не будет.

— Наш протокол, — парировал Пшеничнов, — даёт стабильность вируса на уровне девяносто восемь процентов после хранения при плюс тридцать в течение месяца. Ваш «нью-йоркский» штамм теряет двадцать процентов активности за неделю в тех же условиях. Что лучше: сложное оборудование раз или вакцина, которая превратится в воду после трёх дней в джипе?

Лев наблюдал, откинувшись на спинку стула. В его голове автоматически, как когда-то на скорой, работал «дифференциальный диагноз» ситуации. Ледли был профессионалом до мозга костей, таким же фанатиком своего дела, как и они. Его скепсис происходил не от высокомерия, а от привычки к иным стандартам, к иной, более совершенной, как ему казалось, материальной базе. Элен Шоу была тише, вдумчивее, её вопросы касались не техники, а фундаментальных свойств вируса. Она изучала не стенограмму, а подтекст.

В лабораторию, сопя и отдуваясь, вошёл Михаил Баженов. Он ненавидел комбинезоны — они стесняли движения. Подмышкой он нёс небольшой термостат.

— Извините за опоздание, — буркнул он, не глядя на американцев. — Добивал опыт. Задача была — найти стабилизатор, который работает не как криопротектор, а как молекулярная «клетка», фиксирующая белковую оболочку вириона в момент фазового перехода воды.

Ледли нахмурился, переводчик за ним запнулся. Миша махнул рукой.

— Короче. Все используют сахарозу или желатин. Они как одеяло — греют, но не держат форму. Я попробовал комбинацию поливинилпирролидона и определённой аминокислоты. В теории, она должна создавать вокруг каждой вирусной частицы матрицу, сохраняющую конформацию белка при любых скачках температуры.

Он открыл термостат, достал две пары ампул. Одни — обычные, из текущей партии. Другие — с новым стабилизатором.

— Протокол испытаний простой, — Миша говорил быстро, сбивчиво, зажигаясь изнутри. — Сорок восемь часов в термостате при плюс сорок пять. Потом титрование на хорионаллантоисной оболочке куриных эмбрионов. Кто даст больший титр — тот и победил.

Пшеничнов бросил на Льва быстрый взгляд: «А если провал?» Лев едва заметно кивнул: «Пусть делает».

Эксперимент занял весь день. Когда техник принёс результаты, в лаборатории стояла гробовая тишина. Миша взял листок, пробежался глазами по колонкам цифр, и углы его рта дёрнулись в едва уловимой, но для знавших его — триумфальной — усмешке.

— Стандартный стабилизатор, — он откашлялся. — Потеря титра — шестьдесят семь процентов. Наш «коктейль» — потеря восемь процентов. В пределах статистической погрешности.

Ледли выхватил листок, сам сверяя цифры. Его лицо было каменным. Потом он медленно снял очки, протёр их платком.

— Доктор Баженов, — сказал он на чистейшем, почти без акцента русском языке, который он, как выяснилось, просто скрывал. — Вы подтверждаете мое давнее мнение о русских учёных. Вы либо ничего не можете, либо можете всё. Поздравляю. Это прорыв.

Миша покраснел, смущённо хмыкнул.

— Мы просто не любим тратить время на промежуточные варианты, доктор Ледли. Берём цель и идём напролом.

Вечером того же дня, в обычной столовой для сотрудников, за одним столом сидели советские и американские специалисты. Стоял неловкий гул, прерываемый попытками шуток через переводчика. Элен Шоу показывала на своей ладони фотографию двух улыбающихся мальчишек.

— Мои сыновья, — сказала она Кате, сидевшей напротив. — Майкл и Дэвид. Старший мечтает стать ветеринаром.

Катя улыбнулась, достала из кармана халата потрёпанную фотокарточку. — Мой Андрей. Ему уже двадцать два. Хирург, но ещё и техникой увлекается. А это София, младшая. Семи лет. Хочет быть балериной или… микробиологом. Пока не решила.

Ледли, разговаривая с Ждановым о истории эпидемий, вдруг спросил:

— Дмитрий Аркадьевич, я читал вашу раннюю работу по анатомии лимфатической системы. Как вам пришла в голову такая идея?

Жданов задумчиво покрутил в пальцах свою неизменную трубку.

— А знаете, иногда чтобы увидеть что-то новое, нужно просто задать старому вопрос: «А зачем ты устроен именно так?». Лёва, — он кивнул на Борисова, — научил меня этому. Он всегда спрашивает «зачем».

Лев, сидевший рядом, ловил эти моменты простого человеческого контакта. Они были хрупкими, как мыльные пузыри, но в них была та самая «живая тишина», о которой когда-то говорил Леша. Тишина, в которой нет места идеологии, есть только общий интерес, общее дело.

Поздно вечером, когда гости разошлись по своим казённым квартирам в «Здравнице», в кабинет Льва постучал Артемьев. Он вошёл без лишних слов, сел.

— Ледли чист, — отчеканил он. — Проверяли по всем каналам. Учёный, аскет, верит в миссию. Шоу — тоже. Но звонят из Москвы. Из отдела науки ЦК. Нервничают. Говорят, каждое ваше совместное открытие, каждая вот такая… чаепитная идиллия — это гвоздь в гроб старой парадигмы. Парадигмы изоляции. Для кого-то там это страшнее, чем шпионаж. Шпионаж — это знакомо, это война. А это… мир. Они его боятся.

— Они боятся будущего, Алексей Алексеевич, — устало ответил Лев. — А будущее уже здесь. Оно сидит в лаборатории и решает, как спасти ребёнка в далёкой индийской деревне от уродующих шрамов и слепоты. И ему плевать на парадигмы.

Артемьев смотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы слишком многого хотите, Борисов. Менять не только медицину, но и… мышление.

— А разве это не одно и то же? — тихо спросил Лев.

Артемьев не ответил. Он встал и вышел, оставив Льва наедине с мыслями и с тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды до нового дня.

Работа в корпусе «Омега» стала рутиной. Создали совместные группы, обменивались штаммами (под бдительным оком спецслужб с обеих сторон), писали протоколы. Первая партия вакцины со стабилизатором Баженова отправилась на испытания в модельный регион — Среднюю Азию. А Лев получил вызов в Москву. Не от Артемьева. От Громова. Тема — «кадровые перестановки в высшем эшелоне на фоне ухудшения здоровья руководства». Лев, читая шифровку, понял: разговор пойдёт не только о медицине.