Пытаюсь свести ноги.

Но Германа уже себя не контролирует.

– Тесная. Потрясающая, – шепчет он, вбиваясь в меня все глубже и глубже. – Прости. Прости. Прости… – хрипит, растягивая широкой головкой мою плоть, и обжигая голодными поцелуями шею, ключицы и грудь.

Как только сажусь в машину, призраки прошлого отступают. Я больше в не сером подвале. Рядом нет ни Германа, ни странного Аристархова. Полная безопасность, если не считать Петра – моего пожилого водителя, телохранителя и еще одной «няньки» по совместительству.

– Давай в детский сад, а потом домой, – прошу Петра.

– Вы что-то рано в этот раз.

В отличие от Вадима и ему подобных Петр не большой фанат моего мужа. Подозреваю, если бы не хорошая зарплата, он ни за что не стал бы работать на Мансурова. Так что и его слова – скорее беспокойство, чем попытка упрекнуть.

– Устала. Терпеть не могу эти шоу. На наряды и шампанское денег уходит больше, чем в итоге поступает на счет детского дома.

– Без нарядов это жлобье не дало бы ни рубля, – хмыкает Петр, выруливая с парковки. – А так и волки довольны, и овцам хоть что-то перепадет.

– Это правда. – Вспоминаю малышей из младшей группы.

Без денег Мансурова и его дружков нам пришлось бы отказаться от трех операций. Для детей это означало бы инвалидность. Но после сегодняшнего вечера и щедрых пожертвований у каждого появится шанс.

– Что-то Вадим отстает, – недовольно ворчит, косясь в зеркало заднего вида, Петр. – Потом опять будет обвинять меня, что якобы мы ушли в отрыв.

– Он уже жаловался? – отвлекаюсь от своих мыслей.

– К нему племянник из Липецка приехал. Работу ищет.

Кажется, я понимаю, на что он намекает.

– Миша ни за что не разрешит, чтобы меня возил кто-то из молодых парней.

– У него такая рожа, что может и разрешить, – невесело тянет Петр. – Мне даже перекреститься захотелось, когда его увидел.

– Проклятие. – Закрываю глаза. – Как же мне все это надоело, – произношу так тихо, чтобы даже водителю не было слышно.

– Ну, может, я и зря вас стращаю. Вряд ли Михаил Петрович решится пугать сына. Захочет меня сменить, посадит за баранку того же Вадима. А племянника оставит в наружке. Будет со стороны приглядывать и хвостом кататься, как сейчас его дядька.

– Я попрошу Мишу, чтобы ничего не менял.

Обещание дается мне с огромным трудом. Мансуров не любит бесплатные просьбы. Когда я о чем-то прошу, то сразу же должна заплатить.

Мелочи вроде задержки в детском доме или внеплановой прогулки с сыном обычно стоят не дороже оральных ласк. Что-то серьезнее приходится отрабатывать в кровати. А помощь для кого-то со стороны… по самой высокой ставке.

От этой мысли из груди вырывается тихий горький стон.

– Не надо, Катерина Васильевна. Вадик вас не обидит. А я найду что-нибудь. Отставных военных любят и в охране, и в гараже. Без работы не останусь.

– Я все же поговорю.

За последние два года Миша как с цепи сорвался. Сменил всех, кто мне хоть немного нравился. Его стараниями наша охрана и прислуга напоминает цирк уродцев, а повар – придворного отравителя.

Это совсем не та обстановка, в какой нужно растить ребенка. К сожалению, ни мне, ни Роберту не приходится выбирать.

– Ну вот, приехали, – объявляет Петр, стоит нам свернуть на парковку детского сада.

Задумавшись, я пропустила почти всю дорогу. Зато сейчас оживаю.

Сбросив ненавистные туфли, надеваю удобные балетки. Накидываю на платье удобный жакет и выбегаю на улицу.

***

Елизавета Игоревна, воспитатель средней группы встречает меня с широкой улыбкой. Учитывая астрономическую стоимость сада, так, наверное, и нужно. Но мне все же кажется, что она искренна.

– Роберт сегодня всех удивил, – гладя сына по голове, объявляет она.

– Ты сосчитал до ста? – присаживаюсь на корточки рядом со своим красивым мальчиком.

– Да. На английском, – важно отвечает Роберт.

– Для четырехлетнего ребенка – это феноменально! – ахает Елизавета Игоревна. – Я, конечно, встречала детей, которым хорошо даются языки или счет, но чтобы в таком раннем возрасте и все вместе… Он поразительно умный мальчик.

В ответ так и хочется сказать, что это гены, однако я сдерживаю себя. Миша к своим пятидесяти хорошо освоил лишь один язык – матерный. А мой айкью и близко не дотягивает до айкью настоящего отца сына.

– Думаю, Роберту очень повезло с садиком. – Такой вариант точно устроит всех и не оставит после себя вопросов.

– А нам с таким малышом, – возвращает комплимент Елизавета Игоревна, и я наконец могу увести своего мальчика переодеваться.

– Мама, а мы сейчас сразу домой или сможем где-то погулять? – надевая ботиночки, с надеждой уточняет Роберт.

– Я сегодня пораньше освободилась, так что поедем в парк.

Помогаю ему надеть курточку и застегиваю молнию.

– И ты купишь мне мороженое?

Для любого другого ребенка такое лакомство, наверное, обыденность. К сожалению, мой малыш не балован даже подобными мелочами.

Михаил на дух не переносит детскую еду. Его воротит от вида сладостей. Он терпеть не может яркие книжки для малышей. А милые детские игрушки кажутся ему слабостью родителей, ерундой, которая может испортить ребенка и сделать его слишком мягким.

– Куплю. Если это останется нашим секретом, – заговорщицки шепчу на ухо.

– Тогда придется купить и дяде Вадиму. Иначе он расскажет обо всем папе.

От того, какую логическую цепочку выстроил мой малыш, волосы становятся дыбом. Это точно не мой мозг и не моя продуманность.

– Хорошо. Сделаем его своим сообщником, – подмигиваю Роберту.

Беру его за руку, чтобы вместе выйти из сада. И вдруг лопатками чувствую чужой пристальный взгляд.

Мои ноги врастают в пол. Я еще не вижу человека, который смотрит на меня, но уже догадываюсь, кто это.

Как такое возможно? У меня нет объяснения. Возможно интуиция, развившаяся за последние пять лет до животного чутья. Возможно, дело в смотрящем. Это тот самый редкий представитель человеческого вида, способный сбивать с ног одной своей аурой.

– Здравствуйте! – мой малыш произносит приветствие так четко и спокойно, будто перед ним знакомый.

– Здравствуйте… – Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов.

Во рту пересыхает. За ребрами занавес.

– Мы уже здоровались.

Аристархов смотрит то на меня, то на мальчика. Взгляд нечитаемый. В жестах ни одной зацепки. Утес-великан.

«Ночевала тучка молодая на груди…» – вспоминается классика, и я тут же себя одергиваю.

– Не знала, что у вас тоже есть ребенок.

Даже не верится, что любопытная бухгалтерия фонда могла проморгать такой факт. Обычно они знают все обо всех, как КГБ.

– Нет. Я здесь не за ребенком.

Аристархов поворачивается к двери средней группы. И тут же к нему навстречу выбегает наша воспитательница.

– Глеб, ты уже пришел! – Елизавета Игоревна виснет на широких плечах Аристархова и, лишь заметив нас, стыдливо прячет ладони.

Сцена настолько мощно выбивает меня из колеи, что приходится буквально насильно брать себя в руки.

– Извините… – хриплю я как после удара под дых. – Роберт, пойдем. Не будем мешать.

Тяну сына к выходу. И от шока чуть не впечатываюсь в стену.

На улице думать получается лучше. Стараясь выкинуть из головы дурацкую встречу, я демонстративно медленно веду Роберта мимо машины Вадима. Устраиваю сына на детском сиденье. И прошу Петра отвезти нас в парк.

Это именно то, о чем я мечтала последний час. Но от прежней радости почему-то не осталось и следа. По ощущениям, она словно сжалась в упругий колючий комок и изнутри распирает грудную клетку.

***

Прогулка с сыном как всегда, приводит меня в чувства. Вместе с Павлом мы кушаем ароматное малиновое мороженое. Отпускаем в небо воздушные шарики. И скармливаем местным голубям хрустящий багет из ближайшей пекарни.