– Ты чудовище…

Я так сильно его ненавижу, что самой страшно от этой черноты на душе.

Он словно колодец с ядом, а я – глупая лягушка, которая барахтается на дне, мечтая выбраться, и все больше пропитывается этой отравой.

– Все для тебя, драгоценная моя.

Миша, наконец, делает шаг назад. Снова выжидает. Наша старая игра – гребаное домино из слов.

– Аристархов… – Решаюсь я. – Почему ты вообще решил, что у меня получится его соблазнить? Думаешь, у него нет женщины?

– Баб у него хватает.

– Вот видишь!

– Но такой, как ты, нет.

– Сомнительный комплимент.

– Ты даже не представляешь, какая у тебя фора перед другими. – В голосе Миши чувствуется непривычная гордость.

Я не знаю, что муж имеет в виду, потому молчу.

– Ты моя жена! – важно поясняет он. – А этот сукин сын решил подобраться к моему фонду.

– Тогда ему проще начать с бухгалтерии. – Ничего не понимаю.

– Если я правильно понял, в ближайшее время Аристархов поселится в твоем детдоме! Вы будете видеться с ним так часто, что рано или поздно ты встанешь перед ним на колени. Раскроешь свой чудесный ротик и выдоишь из этого мудака всю информацию.

Ошарашенная, я даже не знаю, что ответить. Дрожь берет только от одной мысли об Аристархове. Я до сих пор боюсь думать о нем и о его странном сходстве с Германом. А чтобы лечь в кровать…

– Не уверена, что смогу, – вытягиваю из груди с тихим шепотом.

– Однажды ты это уже говорила. – Миша гладит меня по щеке. – Вместе мы справились. Как-нибудь сдюжим и в этот раз.

По одутловатому мужскому лицу кривой трещиной ползет улыбка. А меня от его дикой уверенности, как на адских каруселях швыряет в прошлое. Туда, где я была беззаботной студенткой. Изучала иностранные языки. Мечтала о стажировке за границей, о браке по любви и о детях…

Если бы не служба моего отца, это, наверное, было бы возможным.

Вероятно, я бы даже встретила Германа Боровского. Влюбилась. Разбила себе сердце. Научилась жить без него и без боли.

Когда-нибудь я стала бы счастливой…

Но папа был прокурором.

Принципиальным.

Честным.

Неподкупным.

И однажды раскопал то, о чем нельзя было даже упоминать. Он умудрился добыть компромат на Михаила Мансурова.

Ответка прилетела сразу. Четыре тонированных джипа. Инфаркт у отца. Нервный срыв у мамы. И мой экстренный переезд в Питер.

Папа до последнего ограждал меня от этого дела. Он согласился отдать Мансурову все доказательства и забыть, что узнал. Мне кажется, он был готов даже умереть, лишь бы спасти нас с мамой. Но Мансуров придумал способ, как обезопасить себя от честного прокурора и не запачкать руки.

В качестве гарантии он потребовал меня и одну небольшую услугу.

Поначалу я даже поверить не могла, что это правда, и мне придется совершить подобное. Прежняя девятнадцатилетняя Катя верила в секс по любви, еще ни разу ни с кем не целовалась и мечтала о такой же дружной семье, как ее собственная.

Я была тихой папиной дочкой. Я была хорошей и правильной девочкой… до того, как мой нынешний муж решил избавиться от двоих врагом одним ударом. Сделать меня матерью наследника Боровских и привязать к себе страхом за родных.

Герман

– Глеб, ты сегодня рано, – удивленно произносит Елизавета. – Я пока не освободилась. Еще трех малышей не забрали.

Она так искренне рада меня видеть, что улыбается и хлопает ресницами. А я не могу отвести взгляд от двери, за которой скрылись жена моего врага и мой сын.

– Удалось пораньше освободиться. Был рядом. – Усилием воли заставляю себя расслабить сжатые челюсти.

– Если подождешь минут двадцать, я тоже освобожусь.

Она кивает в сторону скамейки во дворе детского сада. Именно там я обычно жду и смотрю на игры детей… вернее, не всех детей, а одного ребенка. Не слишком бойкого, не слишком активного. Очень замкнутого и смышленого не по годам. Мою маленькую копию.

– Прости. Ждать не смогу. Вечером важная встреча.

Раз Катя забрала Роберта, то и мне нечего здесь делать.

– Так ты приехал сообщить, что на ужин все отменяется? – Елизавета опускает голову и тяжело вздыхает.

Наверное, это такая разновидность профдеформации – дети перенимают привычки своих воспитателей, а те – заражаются манерами воспитуемых.

– На самом деле, мне нужно сказать кое-что еще. Завтра я уезжаю по делам. Далеко и надолго. Прости.

Достаю из кармана прощальный подарок – браслет, который вчера купила моя помощница. Понимаю, что расплачиваться за месяц отношений драгоценностями – это цинизм, только и я не Ромео.

Милая добрая воспитательница детского сада была нужна мне лишь для одной цели. Уж точно не для обогрева в кровати.

– Ты бросаешь меня?

Елизавета даже не смотрит на подарок. На ресницах слезы. Плечи опущены.

– Ты связалась с мудаком. И теперь этот мудак сваливает из твоей жизни. – Сам застегиваю браслет на ее запястье.

– Нет, ты хороший. Я чувствую.

Она снова пытается повиснуть на моих плечах. Но я не позволяю.

– Хорошего ты себе найдешь. Это точно не я.

Делаю первый шаг назад, а Елизавета все еще стоит. Потерянная, как девочка.

– Глеб, умоляю… Почему вдруг? Я тебя в чем-то не устраиваю?

– Можно и так сказать. Больше не устраиваешь.

Быть сволочью не так уж сложно. В этом есть определенное удобство. Не нужно объяснять, что наша интрижка – способ незаметно подобраться к сыну, приучить его к себе. Чтобы потом забрать у фальшивого папаши и аферистки-мамаши.

– Ты все же мудак! – Здоровая психика моей воспитательницы берет верх.

– Наконец, правильная реакция.

– И подонок.

Глаза Елизаветы наполняются слезами. Но это не слезы отчаяния, а слезы злости.

– Я рад, что мы прояснили, кто есть кто.

– Циничный, холодный мерзавец, для которого нет ничего святого, – Елизавету как прорывает. – Для которого другие люди – всего лишь вещи. Захотел, взял. Захотел, выбросил.

– Ты даже не представляешь, насколько это точное описание, – даже хочется аплодировать.

– Аристархов, ты… – Елизавета набирает полные легкие воздуха. Вероятно, сейчас мой психологический портрет станет еще богаче и красочнее.

К сожалению, на разговоры нет ни минуты.

– Продолжай сама. Я заранее под всем подписываюсь.

Глянув на часы, я киваю на прощание. И с чистой совестью сваливаю в закат.

***

В машине, как и договаривались, уже ждет мой помощник – Ювелир. Одет как подросток: теплый пуховик, несмотря на пятнадцать градусов, очки с толстыми линзами и неизменная бейсболка с пингвином.

Типичный московский курьер. Даже сумка службы доставки с собой.

– Вовремя ты ее слил, – поправляя очки, говорит Ювелир. – Мансуров уже дал распоряжение установить слежку. Сегодня ты еще без хвоста. Но завтра было бы уже стремно ездить в этот сад.

– Не учи ученого. – Хлопаю Колю, своего глухонемого водителя по плечу, чтобы ехал.

– Извините, ваше всезнающее величество.

Ювелир прекращает трепаться и достает из сумки ноутбук.

– По новой поставке сведения подтвердились? – я тут же перехожу к делу.

– Да. У нас месяц. Плюс-минус пара дней.

Длинные, узловатые пальцы хакера порхают над клавиатурой, и на мониторе графики сменяются картами.

– Товар пойдет через Питер?

– Да.

Мы предполагали что-то подобное, и все же это худший сценарий.

В отличие от Москвы, где Мансуров царь и бог, Питер принадлежит моему отцу – Семену Боровскому-Черному. Тот никому не позволит толкать оружие и всякую дрянь через свой город.

Спокойно принять партию можно будет лишь в одном случае, если убрать отца и поставить на его место кого-то своего.

– Могу скинуть информацию твоему брату, чтобы пробил по ментовским каналам. – Отрывается от ноутбука Ювелир.

– Не надо. Пока копаем сами. Брата подключим, когда нас пустят к барскому столу.

Еле сдерживая стон, выпрямляю ноги. Всего три дня без тренировок, а тело уже начало деревенеть. Если в самое ближайшее время не доберусь до зала, придется колоть обезбол и вызывать костолома.