Мужчина поднял голову в тот момент, когда секретарша появилась из кабинета.

– Валерий Николаевич, вас ждут, – сообщила Вилма.

Тот встал и, проходя мимо Стерховой, произнес.

– Добрый день.

– Добрый, – ответила она.

Он вошел в кабинет. Дверь закрылась.

Стерхова спросила у Вилмы:

– Кто такой?

– Лайтинен, – ответила та.

Ожидание затянулось. Лайтинен вышел от Ремшу через тридцать минут, и секретарша кивнула Анне.

– Заходите. Лидия Наумовна ждет вас.

Войдя в кабинет, Стерхова положила рапорт на стол перед Ремшу.

Та подняла глаза.

– Что это?

– Рапорт о возбуждении дела об исчезновении семьи Кеттуненов в 1989 году.

Ремшу неспеша прочитала документ. Ее глаза дважды прошлись по списку оснований.

– Решили вести это дело?

– Как видите, уже приступила, – ответила Анна.

Ремшу положила рапорт в папку «На подпись».

– Я рассмотрю.

Стерхова кивнула. Опыт подсказывал: давление редко начинается с прямого отказа.

Сначала проверяют, готов ли ты ждать.

Анна вернулась в кабинет, вытащила папку из сейфа. Села за стол, нашла среди бумаг протокол допроса Дмитрия Рантонена и экспертное заключение. Взяла дырокол, пробила отверстия и подшила их к делу.

После этого, начала перелистывать документы с начала. Листала медленно, вела подушечкой пальца по краю каждой страницы. Запах бумажного тлена смешался с запахом свежего тонера.

Она взяла конверт с фотографиями и вытряхнула их на столешницу. По толщине конверта определила, что внутри него что-то осталось и достала свернутый вдвое лист. Бумага была желтоватого оттенка с рыхлыми краями. Стерхова развернула ее.

Это был написанный от руки протокол опроса. Дата – 20 мая 1989 года. Фамилия свидетеля: Козлова Мария Степановна, 1932 г. р. Место работы: уборщица, Сортавальская средняя школа № 12. В графе «отношение к делу» значилось: «работала в школе, где учился пропавший».

Объяснение занимало всего полстраницы. Женщина сообщала, что за день до исчезновения Юхо Кеттунена, примерно за полчаса до окончания занятий, она видела во дворе школы подозрительного мужчину. Он стоял у забора, курил и смотрел на вход в здание. На вопрос следователя, запомнила ли она его, Козлова пояснила, что внешность его запомнила, при необходимости могла бы опознать.

Внизу стояла подпись старшего следователя и резолюция: «К делу не относится. В производстве не нуждается».

Стерхова положила лист на стол. Взяла блокнот, открыла на чистой странице и вывела ручкой:

Она обвела запись прямоугольником. Ниже дописала:

Стерхова закрыла блокнот. Документ с показаниями уборщицы не подшила. Положила его поверх папки, расправила ребром ладони и долго смотрела на неровные строчки.

В делах прошлых лет правда обычно лежит на периферии. Там, где её не считают значимой.

В гостиницу Стерхова приехала поздно. Ремень сумки врезался в плечо. Она сняла ее, вынула папку с делом Кеттуненов и положила на стол. Не открывая, сняла пиджак и прошла в ванную.

Вода была обжигающей. Мыло скользило между пальцами, смывая запах архивной пыли и горечи старой бумаги.

В соседнем номере хлопнула дверь. Из коридора послышались тяжелые мужские шаги. Они замедлились у ее двери, потом прозвучали снова, удаляясь.

Стерхова вытерла руки и вышла в прихожую. Приблизилась к двери, проверила замок. Дверь была заперта.

Вернувшись в комнату, включила настольную лампу. Мягкий свет упал на стол, выхватив его из полумрака. Анна села, придвинула к себе папку, развязала бечевки.

Лист с показаниями Козловой лежал сверху. Анна поднесла его ближе к свету, положила на стол и разгладила рукой. Прочитала текст объяснения. Затем – еще раз, внимательно, водя указательным пальцем по строкам. Палец остановился на фразе «…могла бы опознать».

Стерхова достала из сумки блокнот. Раскрыла на странице с сегодняшней датой и написала:

Дважды подчеркнула.

Достала фотографию Кеттуненов. Чёрно-белый выцветший снимок, на котором четыре человека сидели за праздничным столом и смотрели в объектив. Микко Кеттунен, рука на плече жены. Марья, с мягкой женственной улыбкой. Юхо в белой рубашке и пионерском галстуке. Маленькая Анни с целлулоидной куклой. Все вместе. Пропавшая семья.

Анна положила снимок рядом с блокнотом. Достала синий карандаш и ручку.

Сначала разложила на столе протоколы объяснений 1989 года. Сделала отметки синим карандашом. Ручкой переписала в блокнот фразу из показаний деревенского жителя Илмари Кетола.

Потом вынула из дела недавние протоколы. На полях показаний Переяйнена, в том месте, где он рассказал о встрече с Микко Кеттуненом, поставила вопросительный знак.

Стерхова перелистала дело и нашла служебную записку участкового Лайтинена. Его неразборчивый, прыгающий почерк описывал осмотр дома. Фраза «признаков уборки не обнаружено» была подчеркнута карандашом ещё в 1989-м. Анна поставила галочку, затем такую же в протоколе Дмитрия Рантонена у слов: «полы вымыты, запах хлорки».

Она работала долго. Каждую пометку сопровождала записью в блокноте. Стопка изученных документов росла, и Анна выравнивала их, постукивая торцами о стол.

Когда были исписаны несколько страниц блокнота, Стерхова откинулась на спинку стула. Позвоночник хрустнул глухим щелчком. Она потянулась и запрокинула голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи и плеч. Потом поднесла пальцы к лице, надавила на переносицу и провела к вискам.

Тряхнув головой, Анна встала и выключила лампу. В темноте подошла к кровати и легла поверх покрывала, не раздеваясь.

За окном давно стемнело. В здании стояла мертвая тишина, которую изредка нарушал щелчок автоматического выключателя света в коридоре.

Щелчок. Пауза. Снова щелчок.

Стерхова лежала на спине, глядя на отсвет уличного фонаря на потолке. Потом закрыла глаза и почти задремала, когда раздался звонок матери.

Она ответила:

– Да, мам.

– Ты где?

– В своем номере.

– Снова одна в своей конуре…

Анна обвела взглядом комнату.

– Номер хороший. Все необходимое есть.

– А что для тебя необходимо, Аня? Папки с чужими горем и кровью? Когда ты сама станешь необходимой для себя?

Стерхова сжала переносицу. Веки тяжело опустились.

– Мам, не сегодня.

– Тебе уже сорок. Жизнь проходит.

– Я знаю, сколько мне лет.

– Но ведешь себя так, как будто тебе двадцать пять.

– Мама…

За окном во дворе завелась машина. Свет фар проплыл по потолку и пропал. Звук мотора, удаляясь, растворился в ночи.

– Посмотри на свою квартиру, – продолжила мать. – Два года как переехала, а коробки до сих пор неразобраны.

– Ты же знаешь, у меня непростая работа. Она для меня важна.

– Для тебя? Или для начальства, которое посылает тебя в медвежьи углы? Иван был прав…

Дыхание Анны остановилось. Воздух застрял где-то в верхней части груди.

– Не начинай, – ее голос прозвучал тихо, но отчетливо.

– Иван правильно говорил. Ты закопала себя в работе. С тобой невозможно жить.

– Он был прав, изменяя мне с секретаршей? – с горечью выдохнула Стерхова.

– Ты сама ничего не сделала, чтобы он остался с тобой.

Это был старый, изъеденный болью спор. Мать, обиженная за нее и на нее – одновременно. Призрак человека, который когда-то спал на соседней подушке и чье предательство ранило больнее, чем повседневная грызня.

– Я не хочу говорить об этом. – Анна поднялась и села на край кровати, сбив покрывало.

На том конце провода наступила тишина. Потом в трубке послышался сдавленный, кроткий всхлип.