А тем временем в самом гареме царил невообразимый хаос. Женщины кричали, дети плакали, слуги метались, не зная, куда бежать. Но среди этого моря паники ещё держался островок сопротивления: янычары Михримах-султан, отмеченные на одеяниях серебряными полумесяцами, выстроились в боевой порядок у входа в подвалы гаремного крыла и сдерживали натиск тварей с той же звериной яростью, с какой их собратья из гвардии султана, отмеченные полным диском луны, терзали беззащитных. Я, хоть убейте, не мог понять разницы между теми изменёнными тварями и охраной Михримах-султан, ведь в магическом спектре выглядели они одинаково: искорёженные ауры с множественными вкраплениями магий, мутировавшие тела.

Но, как бы то ни было, мы с Инари пришли на помощь янычарам Михримах-султан, пытаясь оттеснить тварей от женщин и детей. Одновременно с тем я выпустил собственных химер, уплотняя кордон, и на своём архаичном османском проорал, перекрывая шум битвы:

— Это помощь! Мы союзники! Не атакуйте нас!

Над самой столицей выли тревожные сирены. Оставалось надеяться, что кто-то успел поднять в ружьё армейские гарнизоны в столицы, а среди представителей крови Баязедов отыскался хоть один представитель без гнили в душе, чтобы его обошла стороной месть Сахибы-ханум. Всё же руководить обороной дворца должен был человек, знакомый с местными реалиями, иначе твари и Тьма грозили выплеснуться за пределы Топкапы.

Биться бок о бок с изменёнными было той ещё затеей. Каждый удар приходилось рассчитывать так, чтобы не задеть «своих», а где здесь свои, где чужие, я до сих пор не понимал. Уничтожив очередную тварь, покрытую костяными наростами, с пастью, усеянной клыками в три ряда, я в сердцах выругался:

— Да как вас различать? В чём разница⁈

Ближайший ко мне янычар замер на мгновение, а после пальцем в латной перчатке кровью на стене написал то, что меня удивило. Не на османском, а на одном из славянских языков: «Мы не все такие. В ком-то остался человек».

«Да уж, точнее не скажешь», — подумал я. В ком-то, несмотря на все изменения, человеческий стержень остался. А кто-то потерял всякие моральные и человеческие ориентиры вместе с обликом. И, судя по тому, что адекватных в гвардии Михримах было больше, чем в гвардии султана, султанша подбирала себе в охрану именно таких.

Плохо было то, что у этих тварей была весьма приличная сопротивляемость магии. Окончательно их упокаивала старая добрая сталь: клинки, топоры, копья. К тому же они и сами не стеснялись потчевать нас магическими конструктами пока до четвёртого ранга включительно.

Нас от нападения изменённых прикрывал мой Радужный щит, а Инари, подпитавшись от Баязеда, выдавала периодически точные, хирургические конструкты: то тут, то там поджаривая особо зазевавшихся тварей. Я только успевал создавать горгов, и те с собственным сопротивлением магии выступали достойными соперниками против изменённых.

Я же, чтобы случайно не подставиться под удар в спину рядом с изменёнными, честно предупредил:

— Я оборотень! Смотрите, не перепутайте и не угробьте случайно! — и сменил ипостась на горга.

Звуки и запахи резко стали ярче. Крики, хруст костей, рёв тварей и звон стали смешивалось в единую какофонию, от которой закладывало уши. В нос бил тошнотворный запах — смесь свежей крови, разорванной плоти, экскрементов и мускуса. Мраморный пол под ногами стал скользким от алых луж, и только горг, выпущенный на свободу из моего Ничто, глухо рычал, прикрывая спину нам с Инари.

Была мысль призвать Рой и выкосить всех изменённых разом, но надпись кровью на стене и бой плечом к плечу с охраной Михримах-султан удерживал от подобной неосмотрительности. Рой легко уровнял бы хороших и плохих изменённых, уничтожив всех без разбора. У меня же появилась одна идея… которую никто из моих союзников не поддержал бы.

От дальнейших размышлений меня отвлекли бьющие прицельно с неба молнии. Часть из них была сильнее, часть — слабее, но магическим зрением в небе я рассмотрел носящихся на чрезмерно юрких птичках Ашхен Аршакид и Елизавету Ольгердовну. Их силуэты, озаряемые вспышками молний, мелькали среди туч, и каждая молния, пущенная Грозой Кавказа, находила свою цель, прожигая тварей насквозь.

«Вот и эта авиация присоединилась к веселью», — мелькнула у меня мысль, и я невольно усмехнулся.

Если бы альбионка не сказала, сам бы Митрий Сафарович даже не подумал о слиянии Алисы с Тьмой. А ведь почерк силы настолько был похож на его собственный, что он не сразу смог поверить в происходящее. Ещё этот почерк бы идентичен почерку давным-давно сгинувшей легенды рода, Сахибе-ханум, чьё имя вспоминали только в кругу самых доверенных родичей. Но если выбирать между верой в возрождение Сахибы-ханум и в слияние с Тьмой Алисы, Митрий Сафарович, вероятней, поставил бы на второе.

Знал командующий Кавказским военным округом также и то, что, кто бы сейчас ни возродился в теле Алисы и кто бы ни взял бразды правления, это не отменяло одного: она — Тенишева. За своих женщин Тенишевы стояли горой, хорошо выучив урок, который преподала им Сахиба-ханум. Тьма предпочитает женщин. Мужчин же Тенишевых она щедро одаривала лишь тех, кто продолжал свято хранить женщин рода. Да, их отодвинули от власти, но при этом берегли как самое дорогое сокровище.

Потому брат бы понял его решение. Мурза всё равно остался на территории Российской империи, потому в случае неудачи род не будет обезглавлен. Митрию Сафаровичу же всё равно не видать главенства в роду, как собственных ушей — из-за несдержанности, из-за порывистости, из-за того самого горячего нрава, что бросал его в бой очертя голову. А потому его уделом всегда была армия, где порывистость и необходимость идти в атаку грудью на конструкты ценили гораздо больше сдержанности и дипломатичности. Если уж он убьётся, вызволяя женщину своего рода, — это будет закономерным итогом в целом не самой плохой жизни.

С этими мыслями Митрий Сафарович шагнул из теневого коридора прямиком в покои, где бушевала сила его предка, и оказался в эпицентре родовой мощи, бьющей во все стороны плетьми и расползавшейся, словно клякса, по султанскому дворцу. Воздух был настолько плотным от сконцентрированной Тьмы, что каждый вдох давался с трудом, а кожа покрылась мурашками, словно от холода.

Но он даже не успел полностью выйти из теневого коридора, когда одно из щупалец Тьмы обвило ему горло тугим кольцом, точно змея, пробующая добычу на вкус, и женский ехидный голос произнёс:

— Так-так-так, кто это к нам пожаловал?

А дальше нутро Митрия Сафаровича вывернули наизнанку. Он чувствовал, как чужая воля перебирает каждое его решение в жизни, рассматривает под разными углами, оценивает. Он же не может отвернуться или закрыться, не может даже вдохнуть полной грудью. Перед глазами пронеслись все его победы и поражения, все женщины, которых он защищал, и все враги, которых он убил.

Спустя вечность тот же голос с уменьшенной долей ехидства произнёс:

— Надо же, удивительно. Хоть кто-то усвоил преподанный урок. Ты у нас, конечно, тоже небезгрешная душа, но для моих целей сгодишься. Полежи пока здесь, пообщайся с султаншей.

Митрия Сафаровича аккуратно, но крепко спеленали несколькими слоями теневых пут и уложили на пол рядом с удивительно красивой девушкой в дорогих восточных одеяниях. Уж очень похожая внешностью на султана Баязеда, она не оставляла вариантов для определения её принадлежности к султанской семье. По другую сторону от Тенишева лежал совершенно точно мёртвый султан со вскрытой грудью и без магического средоточия. Но в душе Митрия Сафаровича не зажглось и искры сожаления, ведь при взгляде на тело внучатой племянницы, Тенишев готов был убить Баязеда ещё несколько раз.

«Неудивительно, что она отдала себя Тьме. Либо так… либо смерть».

«Великая Тьма, кто бы знал, как приятно снова чувствовать себя живой».

Сахиба-ханум ощущала это каждой клеточкой занятого тела: как слабо и неровно бьётся сердце Алисы; как кровь бежит по венам, разнося по телу тепло; как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются вновь, повинуясь её воле. Пять веков она провела в заточении, и теперь любое ощущение было драгоценным: будь то боль от ран, оставленных плетью Баязеда или холод мраморного пола под босыми ступнями.