— Почему же пропадает? — хмыкнул Андрей Алексеевич. — Вполне себе работает на благо империи по совместительству. А вас, Алексей Фёдорович, вынужден огорчить. Имеются некоторые другие препятствия для того, чтобы Юрий Викторович вступал в ваше ведомство. На этом предлагаю обсуждение персоны князя Угарова закрыть и перейти к сути дальнейших действий, выходящих из данного документа.

А дальше шли скучные, но оттого не менее необходимые обсуждения о фактическом вхождении в состав Российской империи территории княжества Аршак. И когда мы говорили о вхождении и о протекторате, имелось в виду полное поглощение, ведь существующей верхушке власти не доверяла сама Ашхен. После предательства её семьи надеяться на них было бы верхом безумия. А значит, кроме Кавказского военного округа, туда должны были отправляться ещё и судьи, служащие, толкователи законов и ещё множество тех лиц, без которых невозможно существование империи. По сути, в отдельно взятом горном княжестве дублировался в миниатюре государственный аппарат соседнего государства.

Вопросы же, обсуждаемые на совещании, касались лишь того, как сделать это с наименьшей кровью. Причем османы сами должны будут передавать дела по мирному договору, но это не отменяет того факта, что два десятка лет грабив горное княжество, они захотят вывезти награбленное. И вот этому уже нужно было препятствовать, осторожно тряся мошны на предмет как родовых реликвий Аршакидов, так и просто разграбленной казны княжества. Это же поглощение и было первым серьёзным заданием заместителя Митрия Сафаровича, которого уже успели задним числом отправить в отставку. У Михаила Илларионовича было два дня на разработку операции с генеральным штабом.

Кроме всего прочего обсуждался состав отдельной выездной коллегии для проведения расследования появления изменённых в Стамбуле.

Я же слушал беседу и ожидал, пока мы перейдём к более закрытой части совещания. Мысли мои то и дело возвращались к Сахибе-ханум, к Инари и её новообретённой пастве, к незаконченным делам, список которых рос с каждым часом. Но прежде чем я успел окончательно погрузиться в свои размышления, меня прервал сам Андрей Алексеевич:

— Юрий Викторович, по возможности организуйте нам в ближайшие пару дней встречу с Сьёрдом Исдракеном. И на этой встрече я хотел бы видеть вас, госпожа Ашхен. Речь пойдёт о территориальных вопросах, которые будут решаться исключительно между правящими родами.

Я кивнул, а про себя подумал ещё и о том, что бабушку тоже пора было ставить в известность о предстоящей Долгой Ночи. Ведь если Ашхен окажется в курсе раньше неё — это с моей стороны будет выглядеть максимально по-скотски. А значит, в список дел добавлялось посещение с бабушкой Нордкина и доставка Варсуса в Кремль.

Список дел рос на глазах, грозя погрести меня под валом неотложных обязательств. Но одно я знал точно: прежде чем срываться вновь в ночь и пытаться решать глобальные вопросы, мне необходимо было время подумать в одиночестве. А потому я отправился в имение Берсеньевых, в некогда отреставрированный моими силами бальный зал и искренне попросил никого меня не беспокоить до утра.

Бальный зал встретил меня тишиной и полумраком: высокие стрельчатые окна были задёрнуты тяжёлыми бархатными портьерами, и лишь несколько артефактных светильников под потолком источали приглушённый, янтарный свет. Паркет, который я так любовно восстанавливал перед свадьбой, был тёмным и зеркально-гладким, и мои шаги гулко отдавались под сводами. Пахло старым деревом, воском и, кажется, лавандой, которую здесь рассыпали от моли.

Я сел прямо посреди зала, скрестив ноги. Тишина накрыла меня, словно купол. Здесь, в этом пустом зале, я мог наконец-то остановиться и перевести дух.

Закрыв глаза, я воспроизвёл магией иллюзий тихую песню, что в воспоминаниях являлась мне смутным, ускользающим эхом. Кажется, это была колыбельная, которую мама пела, склоняясь над моей кроваткой. Мелодия была простой, почти примитивной: несколько нот, повторяющихся снова и снова, но в этом повторении таился какой-то древний, успокаивающий ритм. Я позволил музыке заполнить зал, и она потекла, обволакивая меня словно тёплая вода.

Звуки заставили мои мысли течь медленнее. Организм, всё ещё напряжённый после Стамбула, после бойни в Топкапы, после бесконечных совещаний и дипломатических игр, начал понемногу расслабляться. Плечи, которые я, кажется, не опускал уже несколько суток, сами собой ушли вниз. Дыхание выровнялось. Я постепенно входил в медитативное состояние, в котором мысли не мечутся, как испуганные птицы, а текут плавно, одна за другой, позволяя разглядеть каждую.

Мне нужно было о многом подумать и со многим разобраться.

Чем дальше, тем сильнее раскручивался маховик вовлекаемых в противостояние сил. Если раньше основными соперниками в этом мире были Махашуньята — она же Пустота — и Тадж со своими творениями, то сейчас моими стараниями к лагерю людей против лагеря Таджа примкнули бывшие богини, духи и перерожденцы из других миров. Такое сосредоточение сил свидетельствовало лишь об одном, что противоборствующий лагерь тоже не сидел сложа руки и наращивал мощь. Этому миру предстояла битва, подобной которой ещё в нём не было.

Страшно ли было?

Как ни странно, но нет. Мысль о том, что мы можем погибнуть, не вызывала паники, лишь холодное, спокойное приятие. С учётом места, где мы переродились, это означало, что где-то спустя тысячелетия мы всё равно родимся вновь и будем по факту бороться всё с той же проблемой. Но ещё неизвестно, с какими воспоминаниями и силами мы переродимся. Эта мысль не утешала, она просто была. Как данность.

Но даже такие размышления постепенно привели меня к более тревожному выводу: я перестаю себя чувствовать человеком. Я стал воспринимать себя неким инструментом, некой концентрированной каплей Хаоса, которая взболтала привычный мир и стала катализатором для ускорения всех процессов. Возможно, не появись и не переродись я здесь, Тадж ещё бы веками копил силы и ничего не делал. Но я, словно камешек на вершине горы, спровоцировал лавину и сейчас пытался успеть хоть как-то перенаправить её в сторону от людей.

Решая столь глобальные вопросы, пытаясь сыграть в шахматную партию со временем, я всё ещё оставался человеком. И хотел им оставаться. А люди? Люди любили, ненавидели, дружили, помогали. Люди имели собственные малые проблемы не вселенского масштаба, а те, из которых и состоит обычная жизнь: семья, дом, работа, дети. На мне было завязано очень много по части будущего сопротивления Таджу. Но превращаться в бездушный инструмент я не хотел.

Нужно было для себя чётко провести границу между метаниями по международным командировкам и попыткам собрать лагерь сопротивления — и постройкой оплотов для сохранения человечества. Между долгом перед миром — и долгом перед семьёй. Нужно было не забывать о самой обычной человеческой жизни.

Но как? Как всё успеть? Как не потерять себя и не стать кем-то вроде Таджа, прощая себе всё во имя человечества, оправдывая любые средства благой целью? Где та черта, за которой ты перестаёшь быть человеком и становишься функцией?

Музыка, лившаяся из моей памяти, всё так же обволакивала зал. Я сидел посреди пустого паркета, и мысли мои текли медленно и тягуче, словно река перед ледоставом. Ответов пока не было. Но было понимание: если я не задам себе эти вопросы сейчас, потом может быть поздно.

Империя Сашари

Трайордан Эсфес, он же Трайодасан, Тринадцатый маг крови, удостоившийся Возвышения, поднялся на крышу Башни Обители Великой Матери Крови и уселся у самого основания накопителя, ставшего ковчегом его рода.

С вершины Башни открывался вид на ледяные пики Каролийского хребта, среди которых завывал ветер, словно подслушав настроение Трайодасана. Накопитель, у которого он сидел, представлял собой исполинский кристалл, заключённый в оплётку из адамантиевых лоз — живого металла, пульсировавшего в такт сердцебиению главы рода Эсфес. Лозы эти мерно вздымались и опадали, словно дышали, и от них исходило живое и успокаивающее тепло.