— Расти госпожу достойно, — коротко бросила она и, не дожидаясь ответа, вышла из покоев.

Она шла не разбирая дороги по коридорам, и шаги её эхом разносились под сводами. На душе было погано. Тошно, мерзко, гадко — все эти слова не передавали и сотой доли того, что она чувствовала. Чужая женщина, одна из десятков наложниц её брата, после единственного соития родила ему дочь. А она, Михримах, единственная, кто был с ним по-настоящему близок, кто понимал его, кто делил с ним ложе и Тьму, — она никогда не сможет подарить ему наследника. Никогда не почувствует, как в ней растёт новая жизнь. Никогда не прижмёт к груди собственное дитя. Тьма внутри неё глухо ворочалась, отзываясь на эту боль, и Михримах стиснула зубы, заставляя себя идти дальше.

Пока её тень не отозвалась впервые за долгое время.

Голос был тихим, едва слышным — не голос даже, а шёпот:

— Слева. Чёрный комок. Подними.

Михримах остановилась как вкопанная. В коридоре было пусто и тихо, лишь ветер выл за окнами. Она повернула голову и разглядела в углу, у основания мраморной колонны, чёрный дрожащий комок. Подошла ближе и опустилась на корточки.

Это был котёнок. Крошечный, мокрый насквозь, дрожащий от холода — непонятно, как он вообще оказался в этом крыле дворца, куда не допускали ни животных, ни посторонних. Шёрстка его, чёрная как смоль, слиплась сосульками, и он казался не живым существом, а сгустком тьмы, каким-то чудом обретшим форму. Михримах протянула руку, ожидая, что котёнок зашипит или бросится наутёк, как делали все обычные животные в её присутствии. Аура султанши, пропитанная Тьмой, отпугивала их безотказно.

Но котёнок не сбежал. Вместо этого он поднял на неё непропорционально огромные для такой крохи глаза малахитового цвета и ткнулся мокрым холодным носом в её ладонь. Михримах осторожно подхватила котёнка на руки и прижала к груди, впервые пожалев, что не прихватила с собой шаль. Стоило ей погладить котёнка, как тот заурчал, на удивление громко для такого заморыша. В этом урчании было столько жизни, столько благодарности, что у султанши невольно дрогнули губы.

— Везёт мне сегодня на детей… Что ж… Назову тебя Бурку, в честь бури, — прошептала она, и впервые за эту ночь на её лице появилась настоящая улыбка, а не натянутая лицемерная маска. Котёнок, словно соглашаясь, ткнулся головой в подбородок и заурчал ещё громче.

Михримах двинулась дальше по коридору, прижимая к себе нежданный подарок судьбы. В душе всё ещё было погано, но теперь это чувство пытался заглушить урчанием маленький чёрный комок, пригревшийся у неё на груди.

Покои, выделенные нам с Инари, были обставлены с типично османской роскошью: низкие тахты с грудой шёлковых подушек, ковры ручной работы, устилавшие пол в три слоя, артефактные светильники под потолком, источавшие приглушённый, янтарный свет. Но за всей этой роскошью я не забывал о том, где нахожусь. Дворец Топкапы был не просто резиденцией султана — это была крепость, напичканная магическими ловушками, потайными ходами и соглядатаями.

С учетом не менее бурного контакта Инари с султаном, я решил выставить в этот раз собственную охрану.

Горги заняли позиции по периметру спальни, сливаясь с тенями так, что даже маг не сразу заметил бы их присутствие. Но большая часть моей маленькой армии расположилась вокруг Инари. На дирижабле деться ей было особо некуда, а во дворце Топкапы каждая стена вполне могла оказаться выходом во внутренние коридоры. А уж после повторного сеанса удовольствий с султаном у того и вовсе могло сорвать все стопоры насчет предмета своего обожания.

Подсмотреть, что же такое ему на сей раз скормила иллюзионистка, не вышло: я беседовал с Михримах-султан. Поэтому пока Инари, натурально как кот, обожравшийся сметаны, легла переваривать полученную от Баязеда благодать, я принялся по очереди выходить на связь со своими котятами и просматривать внутреннюю жизнь дворца.

По большей части меня интересовало не подслушивание за султаном, а женская половина, где почти наверняка была спрятана Алиса. Нельзя было исключать и вариант, что султан держал её где-то вблизи от своих покоев. На этот случай одного котёнка я всё-таки отправил подежурить в султанском крыле. Остальные же бродили по женской половине Топкапы.

Ориентироваться на запах Алисы не было абсолютно никакой возможности: османы любили благовония и жгли их в курительницах без меры. Если смотреть на вкус русского человека, то нельзя было сказать, что они пытались маскировать запах немытых тел. Хамамы османы тоже весьма и весьма уважали, как русские баню. Но аромат сандала, амбры и мускуса стоял такой густой, что перебивал всё.

Поэтому котятам приходилось забиваться в самые тёмные углы, если они видели стражу, и перебегать по коридорам в поисках покоев знатных и просто приближённых к телу султана наложниц. Очень скоро удалось выявить систему. На нижних этажах жили евнухи и служанки. На втором уровне располагались комнаты наложниц, уже отмеченных вниманием султана. На третьем этаже жили фаворитки, имевшие детей и свои обособленные покои, иногда даже с отдельными спусками в сад и собственными фонтанчиками, беседками и прочим. Покои султана располагались на четвёртом этаже, с видом на Босфор. При этом со своего балкончика он мог лицезреть балкончики всех ближайших фавориток, ибо, как выяснилось, дворец был построен в форме полумесяца, а султан находился в его центральной части.

Мне даже стало интересно, а где же в этой структуре располагаются покои Михримах-султан.

Когда мы покинули трапезу, она всё ещё оставалась в покоях Повелителя Тьмы, видимо, делясь впечатлениями о нашем совместном посещении библиотеки. Семейные эротические этюды были маловероятны, ибо уж очень довольным после иллюзии Инари выглядел Баязед. А любая женщина — ревнивица по своей натуре, и, видя, как только что её партнёр сходил на сторону, пусть и иллюзорно, вряд ли бы согласилась тут же разделить с ним ложе. Хотя кто их знает, этих тенемантов, у тех в голове давно все нормы нормальности пали прахом.

Очень скоро один из котят обнаружил Михримах-султан, идущую по женской половине дворца. Двое бронированных янычар, с ног до головы замотанных в чёрные одеяния, следовали на расстоянии от неё. Михримах имела ранг архимага Тьмы, и я вообще слабо представлял, для чего ей нужна была охрана в лице янычар, но, видимо, демонстрация статуса необходима была даже в пределах гарема.

На том же этаже, по информации от котёнка, рожала одна из наложниц, потому неудивительно, что султанша отреагировала на крики и последовала в чужие покои уточнить, что происходит. Котёнок проследовал за ней на расстоянии и умудрился повторно пробраться в покои, где собрались служанки и лекарки.

Глазами котёнка я увидел больше, чем предполагал. И речь шла не о родах, а об эмоциях султанши, на некоторое время скинувшей маску.

На весь процесс она смотрела с такой тоской, что невольно понималось: Михримах-султан давно созрела для материнства, но усилиями местных магов-лекарей не могла себе позволить такой роскоши. Собственное положение вечной невесты не отменяло белой зависти у самой султанши.

Следуя местным традициям, после рождения ребёнка Михримах-султан подали на руки кричащий и ворочающийся свёрток с младенцем с просьбой наречь имя малышки.

К чести Михримах, она успела нацепить на лицо вновь фарфоровую маску достоинства и безразличия, дав девочке имя, но отдавала ребёнка она явно с трудом.

Отвернувшись, она покинула покои, и я приказал котёнку следовать за ней, а ещё лучше — встретиться султанше по дороге. Пусть с моей стороны такое внедрение выглядело слегка по-скотски, но я был на территории врага, а любой враг, потерявший голову от эмоций, мог стать хорошим источником информации.

Именно поэтому в руки султанши шагнул холодный, дрожащий, мокрый комок шерсти с малахитовыми глазами, доверчиво взирающий на тенемантку и даже ткнувшийся ей в подбородок. Я видел эту сцену глазами котёнка: огромные, непропорционально большие для такой крохи глаза Михримах, её растерянное, почти детское выражение лица, то, как она прижала малыша к своей груди. И то, как впервые за эту ночь на её губах появилась настоящая улыбка.