Первые полтора километра прошли в молчании. Тропа была знакомой, но сегодня она выглядела иначе. Деревья по обе стороны стояли ровнее, чем месяц назад. Стволы, наклонённые годами под давлением соседних крон, выпрямились, как будто невидимая рука подтянула их за макушки. Кора на ближайших деревьях посветлела, сбросив верхний слой лишайника, и из трещин лезли молодые побеги.

Тарек тоже заметил. Он шёл впереди, привычно сканируя тропу глазами охотника, и дважды останавливался, чтобы потрогать ствол или наклониться к корню.

— Месяц назад здесь был сухостой, — сказал он после второй остановки. — Два мёртвых ствола, один упавший. Я отмечал тропу.

— И?

— Сухостой стоит, но на нём кора. Новая.

Я подошёл к стволу, на который он указывал. Действительно: мёртвое дерево, сломанное на высоте двух метров, чей обломок торчал в небо рваным пнём, обросло свежей корой — тонкой, как бумага, но живой. Мёртвая древесина под ней оставалась мёртвой, но поверхность ожила, словно кто-то натянул на труп новую кожу.

Реликт просачивался через грунт, через корневую сеть, через почву и лес отзывался.

— Мы идём к тому месту, где ты спускался? — спросил Тарек.

— Да.

— Внизу что-то изменилось?

Я посмотрел на него. Тарек не был алхимиком, не чувствовал «Эхо», не различал потоков субстанции. Но он был охотником, и Подлесок говорил с ним на языке, который я только учился понимать: через запахи, звуки, поведение зверей и наклон ветвей. И этот язык сейчас говорил ему то же, что «Эхо» говорило мне.

— Да, — сказал я. — То, что внизу, растёт. И хочет расти быстрее.

Тарек помолчал, перехватил копьё и двинулся дальше. Через десять шагов обернулся.

— Оно опасное?

— Пока не знаю.

— «Пока» — плохое слово.

— Согласен.

Больше он не спрашивал.

…

Тарек остановился у входа и посмотрел на склон.

Серебряная трава покрывала каменистую почву от края расщелины до самых корней ближайших деревьев не отдельными стеблями, не куртинами, как неделю назад, а сплошным серебристым ковром, густым и ровным, как будто кто-то засеял поле и ускорил рост в сотни раз. Листья поблёскивали в утреннем свете длинные, узкие, с характерным серебристым отливом, и каждый из них был крупнее тех в полтора, а то и в два раза.

— Неделю назад здесь было три стебля, — сказал Тарек. Он присел на корточки и провёл пальцами по серебряным листьям. — Десять, может, двенадцать. Ты сам считал.

— Считал.

— А сейчас тут целое поле.

Целое поле. Иммунный ответ леса, помноженный на субстанцию Реликта, давал результат, от которого у алхимика из Каменного Узла случился бы инфаркт. Серебряная трава — редчайший эндемик, растущий только у живых Жил, покрывала склон расщелины так, словно это было самое естественное место на свете. И, может быть, так оно и было.

Я собрал четырнадцать стеблей, выбирая самые крупные и зрелые. Рекордный урожай, который месяц назад обеспечил бы деревню серебряным экстрактом на полгода. Убрал тринадцать в заплечный мешок. Четырнадцатый оставил в руке.

Тарек встал у входа в расщелину, упёр копьё в землю и кивнул, а я пошёл вниз.

Спуск изменился. Камни, по которым я карабкался в прошлые визиты, обросли тонким слоем чего-то влажного и тёплого, как некая биоплёнка, живая мембрана, покрывавшая каменные стены расщелины, как слизистая покрывает стенки пищевода. Она была мягкой под пальцами и слегка пульсировала, откликаясь на прикосновение замедленной волной, которая расходилась от точки контакта, как круги на воде.

Капилляры в стенах ожили. Тонкие бордовые линии разветвлялись по камню, как трещины на обожжённой глине, и по ним текло нечто густое и тёмное, похожее на венозную кровь. Каждый капилляр пульсировал в одном ритме, и ритм этот совпадал с тем, что я чувствовал утром через пол мастерской.

На глубине пятнадцати метров стало жарко. Воздух настолько насыщен субстанцией, что я чувствовал его кожей.

На двадцати метрах я вошёл в камеру.

Она была такой, какой её помнил: округлое пространство, шесть на шесть метров, с потолком из переплетённых окаменевших корней и полом из голого камня. Но камень больше не был холодным — он пылал субстанцией, которая пропитала каждую трещину, каждую пору, каждый квадратный сантиметр поверхности. Стены мерцали бордовым, как если бы за ними горели тысячи крошечных свечей.

Бордовый камень в центре камеры изменился. Раньше он был матовым, сухим, с едва заметным пульсом. Сегодня он блестел, как отполированный рубин, и от его поверхности шло тепло, ощутимое на расстоянии двух шагов. Пульс — один удар в тридцать секунд. Вдвое быстрее, чем при первом контакте.

Я положил ладонь на камень.

Мир дрогнул.

Рубцовый Узел ударил в груди так, что я согнулся. Совместимость рванула вверх: сорок восемь, пятьдесят, пятьдесят три процента. «Эхо» расширилось взрывообразно, выйдя далеко за пределы камеры, за пределы расщелины, и на мгновение я увидел то, чего не видел никогда.

Карту.

Сеть мёртвых капилляров, расходящихся от Реликта в три стороны, как артерии от сердца. На север к деревне. Этот путь я знал: субстанция поднималась по нему последние дни, формируя линзу под мастерской, питая мох и отравляя колодец. На юго-восток — тонкий, прерывистый канал, уходящий в темноту на восемь с лишним километров, к неизвестной точке, от которой утром я уловил слабый сигнал. И на запад — самый толстый капилляр, магистральный, диаметром с мою руку, уходящий горизонтально на двенадцать километров и обрывающийся резко, как перерезанный провод. Западное направление указывало на Каменный Узел.

Реликт был не конечной точкой. Реликт был развилкой. Узлом в сети, которая когда-то связывала весь Подлесок единой корневой системой, и которая давно умерла, когда последний Виридис Максимус перестал питать её своей кровью. А теперь узел пытался восстановить связь по всем трём направлениям одновременно, используя субстанцию Ферга, моё серебро и голод, который копился столько лет.

Я направил субстанцию, принятую от Ферга, в камень — осторожно, по капле, контролируя поток через «Петлю». Реликт принял жадно, пульс замедлился на долю секунды с тридцати до тридцати одной, и мне показалось, что камень вздохнул, как вздыхает голодный, получивший первый глоток воды.

Потом ускорился обратно. Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь.

Мало. Он хотел больше живой субстанции, что текла в каналах Ферга и в моём Рубцовом Узле. Через контакт я чувствовал его голод так же отчётливо, как хирург чувствует напряжение ткани под скальпелем: это не желание, а необходимость, базовая потребность организма, который слишком долго голодал и теперь не мог остановиться.

Тогда я попробовал другое.

Положил четырнадцатый стебель серебряной травы на камень и одновременно пропустил через него свой поток, «Петлю», направленную не вверх и не вниз, а горизонтально, сквозь камень, в корни, в сеть. Серебро, живая субстанция и контур культиватора первого Круга сплелись в один поток, и камень ответил.

Вспышка и камера загудела на частоте, от которой заныли зубы и заболели глаза. Капилляры в стенах расширились, засияли ярче, и я увидел, как субстанция Реликта, до этого рвавшаяся вверх, к деревне, замедляется, останавливается и поворачивает. Вертикальный поток ослабел. Горизонтальный ожил.

Субстанция потекла на юго-восток, по мёртвому капилляру, который начал оживать прямо на моих глазах: серый камень темнел, наливался бордовым, и я чувствовал, как далеко отсюда, в восьми километрах, что-то откликается на поток.

Подъём под деревней замедлится, давление на Ферга ослабнет, колодец перестанет отравляться, мох на грядке перестанет светиться ночью — всё это в обмен на один стебель серебряной травы каждые трое суток и на пробуждение ещё одного участка мёртвой корневой сети. Ещё одного капилляра, ещё одной территории, которую Реликт возьмёт под контроль. Расширение зоны влияния метр за метром, километр за километром.

Я знал, что делаю, и всё-таки положил на камень второй стебель.