Он решил, что рыжая девушка, говорившая сейчас с Петчем, и есть та самая, о которой Петч ему рассказывал, — девушка из израильской разведки.

«Боже, о Боже! — подумал Валкан. — Что за город!» И, улыбаясь Петчу, он направился к его компании.

Глава 11

Цугцванг — это положение, когда приходится делать вынужденно плохой ход.

Лондон, четверг, 10 октября

Миновав Парламент-сквер, я размечтался. Вечер только начинался, а дела уже почти все закончились. Маленькие луны плыли по Сент-Джеймс-парку, играя в листве деревьев, скорость на спидометре возросла до шестидесяти миль в час. Радиотелефон возвратил меня на землю. Звонили из управления на Шарлотт-стрит.

— Гобой-десять, для вас есть сообщение из Северного таксомоторного парка[10]. Как слышите? Прием.

— Слышу прекрасно. Давайте сообщение.

— Сообщение от мистера Д. Свяжитесь с мистером Хэлламом, он сейчас в клубе «Беттиз». Как поняли, Гобой-десять? Прием.

— Прекрасно понял.

— Соблюдайте принятую процедуру, Гобой-десять. Ваш клиент попросит у вас разменять десять шиллингов. Запаситесь четырьмя монетами в полкроны. Как поняли? Прием.

— Что за ерунда?! Зачем Хэлламу мои десять шиллингов?

— Гобой-десять. Соблюдайте, пожалуйста, установленный порядок. Я сообщаю вам процедуру знакомства с клиентом. Как поняли? Прием.

— Не понимаю вас, — сказал я. — Позвоните мне позднее домой. По городскому телефону. Хорошо?

Оператор потерял выдержку еще до того, как я доехал до угла Гайд-парка.

— Ради Бога. Гобой-десять. Вы же знаете, что из себя представляют люди из министерства внутренних дел. Он хочет получить от вас четыре полукроны, чтобы знать, с кем имеет дело.

— Что значит, «чтобы знать, с кем имеет дело»? Я только позавчера виделся с Хэлламом. Если я не дам ему четыре монеты, то что, он меня примет за Джеймса Бонда?

— Пожалуйста, дайте ему четыре полукроны, Гобой-десять.

— И не подумаю, — сказал я, но оператор уже отключился. Радиоприемник в машине тускло светился зеленым глазом. Я увеличил громкость, машина наполнилась звуками джаза, сопровождаемыми стуком первых капель дождя по ветровому стеклу.

«Беттиз» принадлежал к тем немногим лондонским клубам, которые вот уже больше двадцати лет принимали к себе разношерстную публику, но постоянно испытывали финансовые затруднения и раз в год едва ли не закрывались, так и не найдя средств хотя бы для того, чтобы заменить обшарпанные обои. Недалеко от газетного киоска мужчина с каштановыми волосами скармливал однорукому бандиту шиллинговые монеты, не выпуская из рук банку с пивом «Туборг». Лязг игрального автомата перекрывал тихую мелодию Фрэнка Синатры. Он почувствовал мое приближение, еще прежде чем увидел меня, но не оторвался от вращающихся апельсинов и ананасов.

— Вы мне не разменяете десять шиллингов? — спросил он. Я еще не успел ответить, как фруктовая машина три раза щелкнула, а затем на металлический лоток хлынул дождь шиллинговых монет.

— Похоже, размен вам уже не понадобится, — сказал я. — Он резко повернулся и схватил меня за рукав. Его водянистые карие глаза долго сверлили меня, наконец он сказал:

— Ошибаетесь, дорогой. Понадобится. — Это был Хэллам, человек из «Байна-Гарденс», только волосы его приобрели сочный каштановый оттенок. Он сгребал шиллинги и рассовывал их по уже топорщащимся карманам.

— Пригодятся для газового счетчика, — сказал он. Я минут пять держал перед ним на вытянутой руке пять полукрон, пока он пытался отделить друг от друга две десятишиллинговые бумажки, которые в конце концов оказались одной. Он неохотно отдал ее мне. Затем долго вставлял сигарету «Плейерс № 3» в очень длинный мундштук. Я крутанул колесико зажигалки, и он сунул свою сигарету в пламя. Прикурив, он спросил:

— Сток и ребята Гелена помогли вам?

— Очень помогли, — сказал я. — А вы нашли Конфуция?

— Да, — сказал Хэллам. — Этот предатель вернулся рано утром во вторник. Весь в грязи, черт знает где его носило. Сиамские коты очень независимые твари. Надо бы купить для него ошейник, да уж больно жестоко. — Последнее слово он произнес почти по буквам.

— Да, — подтвердил я.

У меня с собой была схема улиц Берлина. Отодвинув пару пепельниц и вазу с пластмассовыми тюльпанами, я разложил ее на столе.

— Сток привезет Семицу куда-то в этот район Восточного Берлина. — Я провел слабую ломаную линию карандашом к северу от Александерплац. — Куда точно, он мне скажет позднее. Если место мне не понравится, я смогу указать другое в этом же районе. — Хэллам пил пиво из банки, но я знал, что от него не ускользает ни одно слово.

— Почему бы вам не заставить русских привезти его в Мариенборн и переправить его оттуда через западногерманскую границу? — спросил он.

— Невозможно, — сказал я.

Он кивнул.

— Этот район вне сферы влияния Стока. Мог бы и догадаться. Ладно. У вас есть Семица — или вы думаете, что он у вас есть, вот здесь. — Он ткнул пальцем в карту.

— А отсюда ребята Гелена перешлют его в Западный Берлин специальной почтой.

— И что дальше? — спросил Хэллам.

— Если я что-нибудь понимаю в этой жизни, ребята Гелена задержат Семицу у себя по крайней мере на сутки и выкачают из него все, что им необходимо. Затем с документами, которыми снабдит нас ваше министерство, мы привезем его в Лондон как натурализованного британского подданного, возвращающегося домой.

— Как люди Гелена переправят его через Стену?

— Вы не хуже меня знаете ответ на этот вопрос, — сказал я. — Если бы я спросил у них, то они наверняка наврали бы мне с три короба.

— Вы мне мелочь отдали? — спросил он.

— Да, — сказал я, — четыре полукроны.

Хэллам открыл бумажник и пересчитал свои бумажные деньги.

— Министерство внутренних дел не выдаст документы, пока кто-нибудь из наших людей не увидит живого или мертвого Семицу собственными глазами в Западном Берлине. — Я смотрел на красные прожилки его слезящихся глаз. Он качал головой, подтверждая отказ, рот его снова открылся, чтобы продолжить: — Вы понимаете, почему...

Я вытянул руку и кончиками пальцев осторожно закрыл Хэлламу рот.

— Вам не надо видеть Семицу мертвым, — сказал я. — Что хорошего в мертвечине, Хэллам? Это неприятное зрелище.

Лицо Хэллама моментально побагровело. Я подошел к бару, купил два коньяка и поставил рюмку перед Хэлламом. Он сидел по-прежнему багровый.

— Вы просто приготовьте документы, душа моя, — сказал я. — А я справлюсь.

Хэллам проглотил коньяк, и глаза его увлажнились больше, чем обычно, когда он, соглашаясь, кивнул.

Глава 12

Каждая фигура атакует по-своему, и только пешка может побить на проходе. В свою очередь, только ее можно побить таким образом.

Лондон, четверг, 10 октября

Оставив Хэллама, я двинулся в северном направлении. «Сэддл-Рум» ходил ходуном, рыжеволосая девица с начесом грациозно извивалась на столе, возвышаясь сантиметров на тридцать над остальными. Время от времени она сшибала на пол стаканы. Это, похоже, никого не интересовало. Я подошел к лестнице и заглянул в дым и шум. Две девушки в белых, плотно облегающих свитерах извивались, стоя спиной друг к другу. Я выпил пару двойных порций виски, наблюдая за танцующими и стараясь забыть дрянную шутку, которую я сыграл с Хэлламом.

На улице по-прежнему лил дождь. Швейцар бросился помогать мне ловить такси. Я остановил машину, дал швейцару флорин и сел на заднее сиденье.

— Я первой заметила ее.

— Простите? — сказал я.

— Я первой заметила ее, — сказала девушка с начесом. Она произносила слова медленно и отчетливо. Это была высокая, светлокожая, порывистая в движениях женщина, одета она была с искусной простотой. У нее был достаточно широкий рот с пухлыми губами и глаза раненой лани. Теперь она склонила лицо и недовольно повторила, что раньше меня увидела такси.

вернуться

10

Наши радиопереговоры ведутся так, чтобы перехватчик принял нас за такси. По этой же причине наша транспортная служба использует радиофицированные такси, которые всегда заняты (примеч. авт.).