Маркеран положил лист на стол.

— Визуально совпадает.

— Визуально у меня и первый брачный контракт был похож на документ, а потом выяснилось, что это юридически оформленная мясорубка.

Край рта у Маркерана дрогнул. Короткий человеческий сбой на лице арбитра, который слишком долго держал себя в форме судебного решения.

— Поэтому визуально нас не интересует, — сказал он.

И пододвинул лист ко мне. Печать-юристочка уже ползла по манжете вниз.

— Не слюнявить, — предупредила я.

— Я триста семьдесят лет жду, когда мне дадут приличную подделку, а вы мне говорите «не слюнявить».

— Это может быть не подделка.

Печать остановилась на краю бумаги.

— Тогда я буду слюнявить с уважением.

Писарь у двери издал очень тихий звук человека, который мечтал обратно в нижнюю приёмную. Там, по крайней мере, книги не разговаривали.

Печать коснулась подписи зубцами. Сначала просто легла на синий след, как монета на ладонь. Воск на её краю потемнел. Синий след под подписью вспыхнул тонкой линией. По буквам пробежала дрожь. Имя Эстера Кора на мгновение стало объёмным, будто его написали не чернилами, а натянутой жилой.

У меня заболели пальцы. Похоже, тело решило, что если уж мы все тут ждём приговора, то оно тоже внесёт замечание в протокол.

Печать цокнула зубцами один раз. Потом второй. На третьем цокоте она сказала:

— Настоящая.

В кабинете стало очень тихо. Так бывает в суде после фразы, которую все ждали, но никто не хотел произносить первым.

Я посмотрела на Маркерана. Он всё ещё стоял ровно. Только рука на краю стола перестала сжимать дерево.

— Магический след? — спросил он.

Печать прижалась к подписи плотнее.

— Его. Свежий. Добровольный. Чужой руки сверху нет. Давления через страх нет. Сам взял. Сам подписал. Сам положил шею в красивую юридическую петлю. Лучший подсудимый — тот, что расписался.

— Формулировка, — сказал Маркеран.

Я наклонилась к листу. Соглашение вернулось с двумя короткими приписками.

Первая — «обязуюсь провести сверку происхождения спорной формулы двадцать один-четыре по храмовым копиям в присутствии представителя рода Эйт».

Вторая — «подтверждаю получение подлинного текста соглашения через публичный реестр».

Я перечитала их ещё раз.

Потом ещё.

Иногда счастье выглядит не как цветы, шампанское и белое платье. А как человек, который сам подтвердил получение документа, через который его можно будет аккуратно прибить к стене.

Юридически. Без лишней крови. Печать распласталась на подписи и довольно произнесла:

— Поймали, поймали, поймали.

Усталость накрыла меня тёплой водой. Сначала плечи. Потом шею. Потом руки, которые вдруг оказались не судебными инструментами, а просто руками женщины, которая уже слишком давно не спала и всё ещё не умерла по пункту двадцать один-четыре.

Я села. Не упала, не осела драматически, не приложила руку ко лбу. Просто села, потому что стул рядом был единственным участником процесса, который не требовал мотивированной позиции.

— Он подписал, — сказала я.

— Да.

— Он подтвердил канал.

— Да.

— Он подтвердил получение именно нашего текста.

— Да.

— И теперь, если попытается отрицать связь с формулой…

— Мы покажем суду, что он уже согласился сверять её происхождение.

Я выдохнула.

— Иск вам в карман, адепт Кор.

Печать довольно щёлкнула.

— Красиво.

Маркеран наконец позволил себе то, что у другого человека назвали бы улыбкой без примечаний. У него это было тоньше: взгляд чуть потеплел, линия рта смягчилась, и на секунду лорд-арбитр перестал напоминать судебную плиту, на которой удобно высекать чужие ошибки.

— Вы хорошо пишете петли, леди Лидская.

— Семейное право, — сказала я. — Там без этого не выжить.

Писарь у двери кашлянул. Мы все посмотрели на него. Бедный человек тут же побледнел, будто обнаружил, что стал новым приложением к соглашению.

— Господин арбитр, — сказал он. — Есть ещё одно сообщение.

Маркеран закрыл папку. Тепло в комнате не исчезло, но вжруг стало хрупким как стекло.

— Говорите.

Писарь сжал шапку в руках.

— Лорд-арбитр, в реестровой палате полчаса назад появилась запись от лорда Мэрруса. «Согласие супруги леди Лидской на немедленную передачу магии». Активация — через два часа.

Два часа.

Очень удобная мера времени, если вам нужно испечь пирог, принять ванну или сделать вид, что вы спокойно ждёте ответа от приличного ведомства.

Совершенно неприличная — если через два часа из вас собираются вынуть магию по поддельному согласию.

Я посмотрела на писаря.

Писарь посмотрел на пол.

Пол, к сожалению, не являлся стороной процесса и показаний не давал.

— Повторите, — произнёс Маркеран.

Голос у него стал таким ровным, что я почти увидела на нём сургучную корку.

Писарь сжал шапку сильнее.

— В реестровой палате полчаса назад появилась запись от лорда Мэрруса. «Согласие супруги леди Лидской на немедленную передачу магии». Отметка: срочное приложение к брачному контракту рода Эйт. Подпись леди Лидской приложена. Палата приняла запись к исполнению. Активация через два часа от внесения.

— Кто принял?

— В извещении не указано. Только знак смены.

— Знак.

Писарь протянул узкую полоску пергамента.

Маркеран взял её и не моргнул.

Я уже начинала понимать: если лорд-арбитр не моргает, значит, где-то рядом падает нечто большое, дорогое и с печатями.

— Ночная смена второй палаты, — произнёс он.

— Мы можем отменить? — спросила я.

Хороший вопрос.

Правильный.

Совершенно бесполезный, если ответ будет «нет», но юристы вообще часто задают вопросы, от которых жить становится хуже. Это часть профессии. Профессиональное самоистязание с приложениями.

Маркеран положил извещение рядом с соглашением Эстера.

Две бумажки лежали рядом.

Одной мы ловили врага.

Вторая уже тянулась ко мне.

Великолепный вечер. Юридические удавки по акции, бери две, третья сама найдётся.

— Не напрямую, — отрезал он. — Запись внесена в государственную палату, не в родовой реестр. Я могу оспорить. Могу пометить как подозрительную. Могу отправить приказ о приостановке. Но если запись уже принята к исполнению, палата должна увидеть основание.

— Подпись подделана.

— Для нас.

— Для всех, у кого есть глаза.

— У палаты есть запись.

Я сжала пальцы.

Вот она, любимая красота процедуры: если бумага стоит не в том шкафу, правда может подождать в коридоре.

— Сколько ехать до палаты?

— Сорок минут ночью, если ворота откроют сразу. Ещё столько же — добиться доступа к журналу, если смена не саботирует. Обратно приказ уже не нужен.

— Потому что я к тому времени буду…

Я не договорила.

Не из деликатности.

Просто язык отказался оформлять собственную смерть в удобный для протокола оборот.

Печать-юристочка внезапно сползла с манжеты на стол.

— Бумажку.

Писарь вздрогнул.

— Что?

— Бумажку, — повторила Печать. — Которая гадкая.

Маркеран не стал уточнять.

Он подвинул ей извещение.

Печать приблизилась к краю пергамента и замерла.

На этот раз она не шутила.

Совсем.

Маленький алый круглый артефакт вдруг стал старше комнаты, старше реестра, старше всех наших аккуратных слов. Триста семьдесят лет в сургуче — это, наверное, учит молчать так, что даже лорды-арбитры слушают.

— Это не оригинал, — предупредил Маркеран.

— Я вижу.

— В палате только связка.

— Я вижу.

— Вы не можете…

Печать повернула к нему герб с двумя перекрещенными перьями и ключом.

— Лорд непрошибаемый, я не бегу в палату кусать писаря за палец. Я кусаю юридическое действие.

И вонзила зубцы в край извещения.

Пергамент не порвался.