Я перечитало несколько раз — иногда мозг требует повторить смертный приговор, вдруг он смутится и станет распиской за доставку.

Не стал. Семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения. Мой палец, прокушенный на алтаре, коротко заныл, будто его вызвали свидетелем.

— То есть таймер уже пошёл, — уточнила я вслух.

Печать высунулась из-под рукава на полобода.

— Пошёл, юристочка.

— Прекрасно.

— Не прекрасненько.

— Я сейчас не выбираю точные термины, я удерживаю личность от растекания по ковру.

Печать выдержала паузу, будто проверяла допущение на допустимость, и деловито цокнула.

— Тогда прекрасненько временно принимается.

Я закрыла глаза.

— Бежать, — сказала я.

Первый человеческий вариант. Простой, тёплый, понятный.

— Выйти из комнаты, найти чёрный ход, стащить плащ и исчезнуть отсюда.

— Из аббатства, — деловито уточнила Печать.

— Что?

— Не «отсюда». Из Аббатства Серого Камня. Резиденция рода Эйт. Большой зал сверху: утром венчает, после обеда судит. Архив снизу, кабинет арбитра сбоку, кухня где-то внизу и ворота, через которые вас сейчас не выпустят.

Я молча переварила топографию. В прошлой жизни я всегда знала, где у суда выход. Здесь ЗАГС, архив, суд и тюрьма вежливо притворялись одним зданием.

Деньги? Нет. Документы? Чужие. Дороги? Неизвестны. Союзники? Зубастая печать размером с монету и свиток с кровавым пунктом.

Даже если бы я убежала, пункт не обязан был уважать географию. Закон приходит не потому, что ты готова. У него срок.

— Сбежать не получится, — поняла я.

Печать только сильнее прижалась к запястью под рукавом.

Я взглянула в зеркало ещё раз. Лицо оттуда смотрело на меня уже не испуганно. Упрямо? Похоже. Или мне хотелось так думать. Оно всё ещё было чужим, но это не отменяло от того, что нужно приниматься за работу.

Работа простая. Установить стороны. Найти источник подмены. Получить доступ к оригиналам. Выяснить, как отменяется «нивелирование» без гибели носителя. Не позволить тётушке Аделине унести доказательства. Не доверять нотариусу — имя всплыло само: Дриан, — родне, мебели и красивым формулировкам.

В целом понедельник почти узнаваемый, если не считать магического таймера, который обещал убить меня быстрее любого дедлайна.

Я поднялась.

Платье тут же натянулось на груди с видом оскорбленного свидетеля. Пришлось поправить лиф, затем рукав, затем волосы, которые явно жили по местным правилам и меня в них не посвящали. Зато пальцы Эленоры шпильки знали. Нашли нужный угол, подхватили прядь, закрепили так уверенно, будто всю жизнь только этим и занимались.

Я смотрела на собственную руку и чувствовала себя младшим юристом при чужом теле: навыки есть, доступа к инструкции нет.

— Спасибо, — буркнула я пальцам.

С пальцами следовало держаться корректно. Они пока были единственными сотрудниками, которые не спорили и приносили пользу.

На столике нашлась тонкая лента. Я обвязала свиток, но узел делать не стала. Живые документы, наверное, не любили, когда их душат ради порядка. Прятать свиток тоже было бессмысленно: он выглядел как улика, которая сама просится в протокол.

Печать потянула рукав зубцами.

— Юристочка.

— М?

— Вы сказали в часовне хорошее.

— Я много чего сказала в часовне. У меня был дебютный процесс в этом теле, я нервничала творчески.

— Хлестко. Про пункт.

Я замерла. К черту магию, родовую память и бонус к сомнительному браку.

Просто старая привычка, выученная в коридорах, где принтер жевал приложения к договору, нотариус смотрел поверх очков, а партнёр говорил: «ну впиши, клиент просит».

Там я тоже не материлась. Почти.

Я выбрала формулировку для зала: судье не за что цепляться, адресату понятно куда идти.

— К пункту седьмому всех вас, — сказала я.

Печать звякнула зубцами так радостно, будто ей наконец выдали гербовую бумагу и разрешили кусаться по форме.

Ничего не вспыхнуло. Пол остался полом. Мироздание не подало возражений. Зато я наконец узнала себя.

Паспорт не перенёсся. Сумка тоже. Нормальная обувь вообще решила предать меня первой. А вот это осталось: злиться так, чтобы выглядело прилично.

— Хорошая формула, — одобрила Печать. — Злая, но чистенькая.

— Это краткое ходатайство к мирозданию.

— Мироздание часто отказывает.

— Тогда будем обжаловать. Мне не впервой.

Я взяла свиток обеими руками.

В зеркале чужая невеста держала живой договор. Под рукавом у неё сидела зубастая печать, платье давило на рёбра, а до возможной смерти оставалось меньше трёх суток.

И всё же это была уже не картинка про побег. Это была картинка про дело.

А дело, в отличие от паники, можно было разбирать по пунктам.

В дверь постучали.

Три сухих удара, между которыми поместилась вся воспитанность человека, привыкшего входить только после разрешения, но при необходимости способного вынести дверь вместе с косяком.

Печать нырнула под рукав и замерла тёплой монетой у пульса.

Я выпрямилась.

— Войдите.

Дверь открылась.

На пороге стоял лорд Маркеран Эйт. Чёрный камзол, серебряная отделка, ровная осанка. Такой мужчина не входит в комнату, а появляется в ней как готовый документ: чисто, сухо и с местом для подписи.

Коротким и деловыйм взглядом он осмотрел свиток в моих руках, рукав, под которым пряталась Печать, моё лицо, явно выдававшее больше, чем следовало бы любой женщине с юридическим прошлым.

— Леди Лидская, — произнёс он. — У меня к вам разговор. О вашей профессии и тексте в подвале страницы.

Я рассчитывала, что разговор о профессии можно вести по дороге за беглецом. Местное право, как выяснилось, придерживалось другого мнения.

Здесь даже погоню сначала требовалось оформить. А уже потом кони, плащи и ветер, который портит причёску всем, кроме главного героя.

Кабинет лорда Маркерана Эйта встретил меня и, кажется, не обрадовался.

Высокие окна ещё держали дневной свет. За стеклом двор жил послецеремониальной суетой, на столе лежали три чистых листа, а в дальнем углу, за прозрачной пластиной с серебряными прожилками, стояла скрижаль рода Эйт. Не свиток, а первооснова: тёмная плита с линиями текста, которые уходили в глубину, как если бы кто-то написал закон прямо на дне колодца.

Я старалась не глядеть на неё слишком долго. Документы с глазами были неприятны. Документы, которые смотрели без глаз, — ещё хуже.

Маркеран снял серую мантию и повесил её на высокий стул у стены. Ткань не сложилась мягко, как положено ткани, а легла тяжёлой плитой, будто в ней действительно было что-то от камня. На мгновение по краю прошла тусклая серебряная жилка.

Арбитр без мантии выглядел не слабее. Опасность просто меняла форму.

Печать на моём запястье тихо щёлкнула зубцами.

— Юристочка, — шепнула она, — мантия присяжная.

— Это как?

— Носит клятву. Кусать не надо.

— А жаль. У меня уже вырабатывается метод познания мира через укусы.

Маркеран, кажется, услышал. По крайней мере, взгляд его на секунду остановился на моей манжете. Он не улыбнулся.

— Леди Лидская, — произнёс он, возвращаясь за стол, — прежде чем я распоряжусь о погоне, мне необходимо закрепить ваш статус.

— Потому что иначе погоня за Дрианом будет незаконной?

— Потому что иначе любой приказ, отданный вами стражникам, будет оспорен первым же управляющим, который захочет доказать верность процедуре.

— А такие найдутся?

— Трое. Один из них считает, что пожар следует тушить после регистрации источника возгорания.

— Прекрасно. У вас правовая система вежливо ждёт, пока дом загорится.

— В пределах родовой юрисдикции дом обязан загореться по процедуре.

— То есть приказ можно оспорить, а соглашение нельзя?

— Соглашение, заверенное Скрижалью, сначала исполняется. Потом оспаривается.