— Что ты делишь? Чужая страна за углом, что ли?

И ребята меня поддержали. А я был настойчивый вот почему.

Прихожу три дня назад домой вечером, а мама лежит в постели. И встретила меня ворчанием:

— Долго будешь до поздней ночи шататься?

— Да еще не темно совсем, — сказал я, хотя в комнате уже горело электричество.

Мама сказала:

— Вот ногу сломаешь.

Я засмеялся, а дед накинулся:

— Правильно она говорит. Не видишь — лежит! Оказывается, мама подвернула ногу в Пушкинском переулке.

Там всегда грязь. После дождя лужа разливается на всю улицу. Один раз «Волгу» трактором вытягивали. А когда дождей нет, грязь засыхает, как камень, и торчит острыми кочками. Вот мама и подвернула ногу. Я уже не смеялся. Дед весь вечер ворчал:

— За великого поэта обидно. Назвали его именем, а порядок навести ни у кого руки не доходят. И дело-то пустяковое — впадину засыпать. Три машины песку привезти.

Я помалкивал, но в голове у меня зрел мировой план.

На другой день я, как начальник разведки, внес его на рассмотрение БУПШа.

— А где же ты возьмешь столько песка? — поинтересовалась Вика, когда увидела, что все ребята поддерживают меня.

Ей ответил Сашуня:

— Да вон его сколько хочешь!

Совсем недалеко, в Крыловском переулке, экскаватор накопал огромную кучу. И мы объявили всеобщую мобилизацию. Собрали ведра, корзины и начали таскать песок. К делу привлекли всех, даже Рудимчиковых дружков — они вооружились лопатами и разравнивали. В БУПШе не осталось никого. Тима пошутил:

— Как в гражданскую войну: «Райком закрыт. Все ушли на фронт».

— А мы на трудовой! — отозвался Назар.

— Фронт так фронт, — согласился Тима и через некоторое время привел нам «подкрепление» — Славку Криворотого с его компанией.

Как уж он уговаривал их, не знаю. Сначала они взялись за ведра, посмеиваясь, а потом начали бегать наперегонки: устроили между собой соревнование. И дело пошло быстрее. А вечером из домов вышли жители и тоже стали нам помогать.

Вика-Жига в первый день бегала с карандашом в руках и все подсчитывала, сколько получается ведер. Потом сбилась со счета и сказала:

— Хватит, кончайте.

— Да ведь не засыпано еще, — ответили ей.

— А сколько можно? — возмутилась она. — Второй день никакой работы по плану. Ну, засыпали немножко — и хватит. Всем видно, что мы делали.

Как будто самое главное — вид делать!

Домой я пришел поздно и такой усталый, каким еще не бывал сроду. Даже когда целый день гонял футбол. Адмирал объяснил, что ноги у нас к футболу привычные, а плечи и руки к ведрам с песком — нет. Вот у носильщиков наоборот. Сашуня чуть не стонал: «Умираю!» Но Тима весело говорил:

— Не волнуйся, от работы еще никто не умирал.

А песок очень тяжелый. Когда я приношу воду, то без отдыха тащу почти полное ведро целый квартал, а тут полведра песка — и то я часто останавливался и махал рукой, как маятником, чтобы прогнать из нее усталость.

Ужинать я не захотел, и мама опять рассердилась:

— Просто невыносимо становится. Посмотри, на кого стал похож. Кожа да кости. Избегался совсем.

Леха подбавил:

— Да, брат, крутишься ты, как шпиндель.

Я ничего не ответил. Пусть сами потом пройдут по Пушкинскому переулку и увидят, что уже никаких кочек, никакой грязи. И не утонет теперь никто, и ногу не подвернет.

Но спал я плохо. Никак не мог приладиться к подушке — то в плечо давила, то в шею. И я вертелся с боку на бок безостановочно, словно заправдашний шпиндель.

А утром не вытерпел и побежал в Пушкинский переулок «осмотреть при дневном свете. И не узнал места, честное слово! Дорога была вся, от тротуара до тротуара, желтая, ровная, притоптанная, ну прямо загляденье! И песка на ней, наверное, не три, а — я даже не знаю сколько! — все десять машин.

Я думал, что буду один такой любопытный, но на другом углу стояла Маша-Рева и тоже смотрела на переулок. Я крикнул ей:

— Что рано встала?

Она ответила:

— На тебя посмотреть. — И вдруг сказала: — А знаешь, Борис приехал.

— Где? — кинулся я к ней.

— Сейчас встретила. Туда шел, — махнула она рукой в сторону БУПШа.

Я побежал.

И еще за целый квартал увидел Бориса, почти у БУПШа. Около него стояла Вика Жигалова. Борис был какой-то совсем другой — непохожий на себя: чисто одетый, аккуратно причесанный.

Вика опять наседала на него. Даже издали было видно, как она трясла своими кудрями и размахивала растопыренными пальцами. Борис вдруг тоже что-то сказал ей — очень коротко, всего одно слово. И пошел. Но не навстречу мне, а еще дальше, к оврагу.

— Борис! — крикнул я. Он оглянулся, но не остановился. Я подскочил к Вике. — Что он сказал тебе?

Она повернулась со злым лицом:

— Что и всегда. Нагрубил, как самый последний хулиган.

— А ты ему что?

Она разозлилась еще сильнее.

— Отчетов тебе давать не обязана! — Мотнула кудрями и пошла в БУПШ.

Борис уже давно исчез за углом. Гнаться за ним сейчас было бесполезно. Я повернул к дому — ведь я еще не завтракал.

Люся недовольна

Но не успел я проглотить поджаренную колбасу с яичницей, как явился Рудимчик.

— Тебя, — сказал он, — экстренно вызывает начальница.

Он выделил словечко «экстренно»: должно быть, перенял его у Назара и теперь хвастался.

— Зачем я ей понадобился?

— Приказ по БУПШу, — невозмутимо ответил Рудимчик.

Я прошипел сквозь зубы что-то непонятное и самому себе: только что видел «начальницу» на улице, и вот нате, пожалуйста, — «экстренно»! Но мало ли что стряслось. Пришлось пойти.

В БУПШе была еще Люся. И Маша-Рева.

Я спросил у Вики мрачно:

— Чего тебе?

Она сидела перед столом в бархатном «председательском» кресле, пристукивая ладонью по своему пузатому портфелю.

— Садись. Кольцова и Рудимчик, садитесь тоже. Маша, ты можешь работать, только не мешай нам. Сейчас заслушаем руководителя нашей разведки Георгия Зайцева. Придвигайся, Зайцев. Докладывай, что делается в разведке по нашему плану.

Тон у нее был действительно начальнический, и голос звенел напряженно, как всегда, когда она выступает на собраниях. Она сидела с гордым видом в белом платье с зеленым воротничком. Шелковый пионерский галстук ярко горел на белой материи платья. И кресло ярко горело красным бархатом за ее спиной. Она была в этот миг даже красивая, только мне все равно не нравилась, потому что много воображала. И еще мне стало противно, что она снова требует от меня какого-то отчета. Я сказал:

— Чего говорить-то? Сама все знаешь.

— Мало ли что. Доложи официально.

И Рудимчик начал меня упрашивать:

— Ну, трудно, что ли, доложить?

Я заупрямился:

— А что переливать из пустого в порожнее.

Вика даже привстала с места:

— Для тебя не порожнее только футбол гонять? Или на кулаках драться? Сколько дней прошло, а вы еще не выявили, что можно сделать в ателье мод и в хлебном магазине.

— Она свихнулась, — сказал я, поворачиваясь к Люсе и Рудимчику, а пальцем тыча в Жигалову. — При чем здесь ателье и магазин. Вспомни еще про похоронное бюро.

Рудимчик фыркнул, но Вика даже не улыбнулась.

— Не насмешничай. Никакого похоронного бюро на нашей территории нет, а магазин, ателье и почта есть.

— И сберкасса, — добавил Рудимчик.

— Вот именно, — не взглянув на Главного Связного, подтвердила Жигалова. — И нужно охватить все. Понятно?

— Мы и так много охватили, — заметила Люся.

— А надо еще, — настаивала Жига. — Надо на все сто процентов. Чтоб никто не сказал, будто мы пропустили.

— А по-моему, это неправильно — гнаться, чтоб больше, — сказала Люся. — Пусть будет сколько есть, зато — как следует.

Вика вскочила будто ужаленная.

— Значит, по-твоему, у нас ее как следует, да? Ты недовольна?

И тут Люся отрезала:

— Да, недовольна!

Мы все — Рудимчик, Маша, стоявшая около своих книг, и я — удивленно уставились на Люсю. Что ей не нравится? Делаем вроде неплохо. Нас уже хвалят. Разговоры о БУПШе пошли по всем окрестным улицам. Взрослые сами записываются в нашу библиотеку. И приводят малышей: «Пожалуйста, присмотрите». А Люся — недовольна. Только она добавила, глядя на Вику: