Слезы текли сами собой — горячие и безутешные. Я плакала от стыда, от злости на себя, оттого, что перешла черту, которую не стоило переступать, что Мисс Фридман оказалась права. Я сама разбила свое несчастное сердце.

Я ведь знала, что он скоро женится. Генерал ничего мне не обещал. Ни единого слова, ни единого намека на будущее. Я сама пришла. Сама спровоцировала. Сама полезла на рожон, дразня зверя, уверенная, что смогу управлять огнем.

Мне было больно. Очень. Так, что хотелось выть в голос.

Но я сильная. Я — сильная. — прошептала это себе раз, другой, третий, как заклинание, и усилием воли заставила себя встать.

Руки дрожали, ноги подкашивались, но я встала. Подобрала остатки корсета, прикрыла грудь разорванной тканью и на негнущихся ногах побрела к себе.

По пути накинула на себя первое, что попалось под руку — его камзол, брошенный на полу и, стараясь не думать ни о чем, выскользнула в коридор.

Оказавшись в своей комнате, я заперлась на засов, сбросила с себя изорванный наряд и уставилась на него — шелк, кружево, еще недавно такое красивое, теперь напоминало мне о моей ошибке и моей трусости.

И меня накрыло.

Я схватила ткань и принялась рвать ее на мелкие куски. С остервенением, с хриплым рычанием. Я рвала этот проклятый наряд, в котором пришла к нему, в котором дразнила его, в котором чуть не отдалась — и вместе с ним пыталась разорвать свою глупую, свою нелепую, свою безнадежную любовь.

Минут через тридцать мне полегчало. Дышать стало легче, слезы наконец иссякли. Я умылась холодной водой, привела себя в порядок — умыла лицо, расчесала спутанные волосы, — и села за стол.

Написала короткую записку, всего одно слово: «Прости».

Взяла листок, вышла в коридор и, стараясь не шуметь, сунула записку под дверь его спальни.

Всю ночь я так и не спала.

Я просто лежала в кровати, глядя в потолок, и ни о чем не думала. Ни мыслей, ни чувств — только пустота, как колодец без дна.

На завтрак я не вышла. На обед — тоже.

Дважды ко мне приходила мисс Фридман. Стучала, звала, спрашивала, все ли в порядке. Я отвечала сквозь дверь, что просто болит голова, что женские дни, что я ничего не хочу. Но когда она в третий раз постучала и, не получив ответа, пообещала выломать дверь, пришлось встать и открыть.

Увидев мое зареванное лицо, она охнула, шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь и молча села на кровать. Затем обняла меня. Крепко, по-матерински, прижимая мою голову к своей груди.

И я сломалась.

Сама не заметила, как начала говорить. Как выплескивать все, каждую крупицу боли, каждую глупую надежду. Я призналась ей в том, в чем не смела признаться даже себе: я люблю его. Люблю, как сумасшедшая, до дрожи, до боли в сердце.

— Ох ты ж, моя бедная, — прошептала она, гладя меня по спине. — Девочка моя глупая… У него через четыре дня свадьба. И даже если бы он захотел, он не в силах ее отменить.

Она тяжело вздохнула, и я почувствовала, как ее рука замерла на моей спине.

— Ох, дети, дети… Я ведь все вижу… Рагнар тоже неравнодушен к тебе. Может… — она запнулась, подбирая слова, — …вам все-таки стоит побороться за свою любовь, за свое счастье? Ты могла бы стать его любовницей. Он жил бы с тобой в этом поместье. А пару раз в месяц возвращался бы к себе, к законной жене, чтобы зачать наследников, и опять возвращался бы к тебе. Многие так живут, и ничего. Хочешь, я поговорю с ним?

Я покачала головой. Твердо, хотя внутри все разрывалось.

— Благодарю вас, мисс Фридман, но… не надо. Я не смогу его делить с другой. Ни раз в месяц, ни раз в год. Я так не хочу, — голос мой дрогнул, но я договорила: — Это нечестно. И слишком … больно.

Она кивнула, понимающе и грустно. И мы сидели в обнимку, пока за окном не начало темнеть.

К вечеру меня отпустило. Пустота внутри сменилась глухой, тупой решимостью. Я решила спрятать свои чувства глубоко, на самое дно души, запечатать их, как яд в закрытой шкатулке, чтобы никто никогда не догадался. Особенно он.

И я вышла к ужину.

Рагнар уже сидел за столом. Увидев меня, он взволнованно вскинул голову, пытаясь прочесть что-то по моему лицу, поймать хоть намек. Я улыбнулась — вежливо, ровно и отстраненно. Ни тени той страсти, что сжигала меня прошлой ночью, ни следа боли в моей сожженной любовью душе.

— Хорошего аппетита, — сказала я спокойно, присаживаясь на свое место.

Я старалась вести себя как раньше. Кивала, улыбалась, отвечала на вопросы. Смеялась шуткам, но смех выходил пустым. К концу ужина Генерал перестал быть дерганым, плечи его расслабились, и он тоже начал улыбаться, даже отшучиваться.

Но я видела, как он на меня смотрит, и это разрывало мне сердце на лоскуты.

Когда ужин закончился и мы вместе поднялись на второй этаж, Рагнар остановился возле своей двери. Я остановилась тоже.

Он повернулся ко мне. Взгляд его был серьезным, теплым и таким родным, что у меня защемило в груди.

— Прости меня за вчерашнее, — сказал он тихо. — Я не сдержался. Не должен был…

Я сдержанно улыбнулась. Смогла сделать голос равнодушным:

— Я сама виновата. Сама лезла на рожон, не слушала тебя. Прости.

— Мир? — он протянул руку.

— Мир, — ответила я, вкладывая свою ладонь в его.

Он по-дружески похлопал меня по плечу, и я почувствовала, как от этого прикосновения по спине побежали мурашки. Каждый из нас направился в свою комнату, но у самой двери я не выдержала.

— Рагнар… — окликнула я.

Он обернулся.

— Эликсир… подействовал? Ты больше не… не…

— Не импотент? — закончил он за меня, и в его голосе мелькнула тень его … прежнего… — Спасибо. Это правда, твоя заслуга.

— Нет, — покачала я головой. — Тебе просто попался хороший лекарь.

Мы снова улыбнулись друг другу — чопорно, сдержанно. Я уже взялась за ручку двери, когда услышала его голос:

— Кстати, я врал... Ты очень красивая. И если какой-нибудь муд… мужчина скажет тебе, что это не так — не верь.

Я замерла. Сердце в очередной раз заныло.

— Спасибо, — прошептала я, не оборачиваясь. Боялась, что если обернусь — разревусь.

И шагнула в свою комнату, закрывая за собой дверь.

Голос Генерала еще эхом отдавался в коридоре, а я стояла по ту сторону двери, прижавшись к ней лбом, и молча плакала — в последний раз. В последний раз по нему. Завтра я начну новую жизнь. Завтра я научусь жить без него.

Но сегодня… сегодня я еще люблю.

Следующие четыре дня пролетели как один миг. Погода на удивление стояла теплая, солнечная.

Мы с Генералом… нет, с Рагнаром, — общались как старые друзья. Он приходил ко мне в беседку после завтрака, и мы уходили в лес. Гуляли по заросшим тропинкам, собирали ягоды. Он рассказывал мне о драконах, об их обычаях, о том, как в детстве учился летать и однажды врезался в башню. Я смеялась, прикрывая рот ладонью, а он смотрел на меня с улыбкой, а я запоминала все его мелкие морщинки возле глаз.

— А ты чего — нибудь боишься, Мира? — спросил он однажды, когда мы сидели на поваленном дереве и он из своей ладони кормил меня дикой ягодой.

— Я? — задумалась, на миг перестав жевать. — Боюсь заблудиться и потеряться.

Он удивился:

— Ты уже терялась в лесу?

— Нет…

Он не стал допытываться. Просто кивнул и сказал:

— Я тоже боюсь… ошибиться… сделать неправильный выбор…

Я тогда так и не поняла, что он имел в виду. Но запомнила его взгляд — чуть грустный и отстраненный.

Потом мы сходили в ближайший город на местный праздник урожая. Там было очень шумно, людно, пахло жареными каштанами и сбитнем. Мы танцевали, много танцевали, потом Рагнар купил мне пряничного петушка на палочке и простенькое кольцо из серебра.

— На счастье, — сказал он, улыбаясь и надевая его мне на палец.

Я кивнула и носила... не снимала даже ночью.

За эти четыре дня мне удалось почти заглушить боль … в груди. Почти забыть, что он — не мой. Почти убедить себя, что мы просто друзья. Каждый вечер я засыпала с мыслью, что завтра снова увижу его улыбку, и этого мне будет достаточно.