За окном белел холм с храмом, под которым остывала заглушенная нами жила, и разрозненные цифры в голове наконец начали сходиться.

Механизм, способный забрать человека без единой раны, я этой ночью раскапывал собственными руками. Чистые бумаги, к которым не придраться, я разглядывал в конторе Астахова в начале зимы. И вот теперь оба приёма сошлись в одном деле, за одиннадцать дней и с одной фамилией на всех документах.

Один раз такое бывает странностью, а два раза подряд — это уже почерк.

— Аркадий Аристархович, Шатунов не наследник.

— А кто же он?

— Он оплаченный, — сказал я. — Ему заплатили за работу, но не деньгами, а титулом. Готов поклясться, что это он убил Озёрова. А титул выкупили у его собственного сюзерена. Озёров и был ценой. И одновременно — целью.

В трубке стало тихо секунд на пять.

— Барон, — проговорил Астахов очень ровно. — Я в таких делах не участвую и вам не советую. Юридически перед нами безупречное завещание и высочайшая воля.

— Юридически, — согласился я. — Расскажите мне про обделённых. Вдова и сын, вы сказали. Сколько сыну?

— Двадцать два, — Астахов зашуршал бумагами. — Аркадий Николаевич. Учился в столице, в отца не пошёл ни лицом, ни характером, в делах губернии не участвовал никогда. Мать его слегла в день оглашения завещания и с тех пор не встаёт. Из имения их уже попросили, барон. Вежливо и с бумагой.

— Быстро работают.

— Очень быстро. И вот что я вам скажу как ваш юрист, а не как приятель, — голос в трубке стал суше. — Не лезьте. Полгода назад вы воевали с бароном, и это была драка на равных. Сегодня перед вами граф, у которого за спиной подпись из столицы. Он вас не вызовет на дуэль, барон. Он вас разорит по закону, и я ему в этом не помешаю, потому что закон будет на его стороне.

— Аркадий Аристархович, вы помните, за что я вам плачу?

— За то, чтобы я говорил вам неприятное первым. Вот я и сказал.

— Сказали, и я услышал. А теперь работаем по-юридически. Первое: поднимите мне всё по этому завещанию — кто составлял, кто свидетельствовал, у какого нотариуса легло. Второе: следите за обделёнными наследниками и за тем, что они намерены делать. Третье, и это особенно важно: опись имущества покойного графа. Мне нужно знать, не проходил ли по ней серебряный медальон с крышкой, старой работы, купленный банком на торгах лет пятнадцать назад.

— Медальон, — повторил Астахов. — Барон, у графа Озёрова три имения, и в описи будет тысяча предметов.

— Значит, тысяча. Ищите, Аркадий Аристархович. Это важнее завещания.

Я положил трубку и постоял у аппарата.

Медальон матери Елизаветы Павловны, серебряный, с пустой крышкой. Ушёл в банк последним, распродан по частям неизвестно кому. Павел Демьянович много лет служил личным лекарем у Озёрова, и место это граф посулил ему ещё до всех долгов.

Если эта вещь легла в графскую опись, то сегодня она принадлежит человеку, который убил моего отца.

— Плохие вести? — спросил князь за спиной.

— Рабочие, — сказал я. — Ваше сиятельство, велите закладывать. Я выезжаю до рассвета.

Прощались мы во дворе, и было ещё темно.

Михаил вышел в одном сюртуке без шапки и мороза, кажется, не замечал вовсе. За четыре дня он поправился до неузнаваемости: стоял прямо, ноги держали, и голос уже почти не хрипел.

Проклятье, смешно до жути… Но на белку он больше не походил!

— Значит, войлок раз в неделю, — повторил он. — И если горит, звоню сразу.

— Сразу. Не через час, не когда соберёшься. Сразу.

— Понял, — он помялся. — Сева. А ты зимой ещё приедешь?

— Зимой у меня свой лес будет помирать, — сказал я. — До солнцеворота две недели, а Исток голодный. Так что приеду весной, если оба доживём.

— Доживём, — Михаил вдруг неловко обнял меня чужими сильными руками и тут же отступил. — Ты это… В общем, спасибо. И деду передай, что я справляюсь.

— Передам непременно. И слушай последнее, — я взял его за плечо. — Ты теперь не барон Дубровский, а княжич Радомирский, и это твоя защита. Никому и никогда не рассказывай, кем был раньше. Ни другу, ни женщине, ни жрецу. Первый же человек, который об этом узнает, получит над тобой такую власть, какой у него быть не должно.

— Я понял, Сева.

— Не понял. Ты человек лёгкий, тебе захочется перед кем-нибудь похвастать. Так вот, запомни: в тот день, когда похвастаешь, ты убьёшь и себя, и меня, и деда. Хотя… Деда ещё раз убить будет трудно!

Тут уж мы рассмеялись. Но после Михаил замер, глядя себе под ноги, потом уверенно кивнул.

Я сел в возок, Грач тронул, и белый холм с храмом остался позади.

Несколько дней дороги я просидел над своей записной книжкой.

Столбец выходил всё длиннее. Юлиан Казимирович Ржевуцкий из лесного департамента, октябрь четырёхлетней давности, ящик под липой и жила, уходящая на север. Одно и то же клеймо в круге на трёх находках.

Деревня на корне под Владимиром, пятьдесят лет, шестнадцать человек на якорях и старуха, привязанная ко мне.

Красные искры в реке и у сердца торговца Николы. Здоровый граф Озёров, умерший во сне без всякой причины.

Графский титул, подписанный где-то в столице.

И Шатунов, который убил моего отца и которому теперь принадлежит половина губернии.

А поверх всего этого лежало моё собственное, домашнее, и оно горело ярче: две недели до пика зимы и Исток, который на этом пике начнёт пожирать мой лес.

Да уж… Дел много.

Ещё бы все эти дела связать воедино! И что-то мне подсказывает, что связь между ними есть. Просто я пока что её не нашёл.

В баронство мы въехали на девятый день к вечеру, и я увидел зелёное свечение зимнего леса за версту.

Во дворе меня встретил Степан, и лицо у него было озабоченное.

— С возвращением, барин. У нас всё ладно, Елизавета Павловна велели передать, что ждут. Только вот… — он замялся.

— Что?

— Приезжий с обеда сидит. Молодой, из столицы, судя по выговору. Я ему сказал, что вы неведомо когда будете, может, и через неделю. Он говорит, буду ждать. Я ему говорю, езжайте в гостиницу в Волгин. Он говорит, не поеду. Так и сидит в приёмной шестой час. Чаю не пил.

— Имя назвал?

— Назвал, да я, барин, не разобрал, — Степан совсем смутился. — Он его как-то… сквозь зубы сказал. Будто самому противно.

В приёмной горела одна только лампа у окна.

С кресла поднялся юноша лет двадцати двух в дорогом столичном пальто, совершенно не годном для нашей зимы. Лицо у него было бледное, с тёмными кругами под глазами, какие бывают у человека, который вторые сутки не спит. И держался он прямо, а руки у него дрожали, и он это знал и прятал их за спину.

— Барон Дубровский?

— Он самый. Чем обязан?

Юноша набрал в грудь побольше холодного воздуха.

— Прошу простить, что без приглашения и без письма. Я ехал сюда четверо суток и половину дороги думал, что поверну обратно, — он поднял подбородок. — Меня зовут Аркадий Николаевич Озёров. Я сын графа Озёрова. Вашего старого врага.

Он сглотнул и всё-таки сумел договорить.

— И мне нужна ваша помощь.

Сперва я посмотрел в глаза сыну своего бывшего врага, с ответом не торопился.

Они блестели от усталости, но за ней угадывалось упрямство, какое бывает у человека, которому больше некуда идти. Он стоял передо мной в своём столичном пальто, держал руки за спиной и ждал.

На отца он походил мало, и это бросалось в глаза. Сын был узкий в кости, и подбородок у него был мягкий — полная противоположность отцовским чертам. Астахов сказал верно: ни лицом, ни характером. Только вот глаза у него сидели глубоко, по-отцовски, и смотрели с тем же упорством.

В прошлой жизни я бы такого выставил. Я был куда циничнее нынешнего себя: деньги, дело и собственная выгода стояли у меня выше всего остального. Сын врага на пороге означал для меня тогда ровно одно: слабость, которой можно воспользоваться, и лучше сразу.