— Если успеете, покуда не пришла большая беда, может, отвечать и не потребуется, — рассудил мастер.

— Сколько вам до графа через такой снег?

— К вечеру доедем, если дорогу не перемело. Письмо ваше отдам сразу, не дожидаясь утра.

Я кивнул, и он взялся за поручень. Уже с подножки он обернулся ко мне.

Борис Владимирович наблюдал за отъездом с крыльца, в накинутой шубе и молча. Он оставался в санатории, таков был наш уговор: обратно к мастерской в лощине должен был отвезти его лично я.

— Всеволод Сергеевич, — окликнул он с крыльца. — Напоминаю о сроке.

— Помню, Борис Владимирович.

— Тогда напомню и о втором. Голем ваш, работа моя. Если в ней что-то разойдётся, я хочу узнать об этом первым.

— Узнаете.

Он ушёл в дом, оставив дверь за собой открытой, а я постоял ещё минуту, пока экипаж не скрылся за поворотом аллеи, и вернулся следом.

Ярина ждала в коридоре, и по её позе было видно, что ждёт она давно. Рядом с ней стоял Вениамин с бинтами под мышкой, и они о чём-то переговаривались вполголоса. Ярина слушала его, наклонив голову, и мне показалось, что она улыбается. В такие вещи не вмешиваются, и я прошёл мимо.

— Барин, — окликнули меня в спину.

Я остановился, и Вениамин отступил с бинтами к лестнице.

— Всеволод Сергеевич, гальваническую к полудню запускаю, — доложил он с нижней ступени. — Ермолаева на неё тоже класть?

— Не класть. К нему сегодня никого, кроме меня.

Он кивнул и ушёл наверх, и Ярина проводила его глазами до поворота лестницы.

— Твой жилец ночью не ложился, когда мастера ушли, — сообщила она. — Я у мастерской была. Он не умеет.

— Что он делал?

— Сидел. Дерево так умеет. До света сидел, потом пошёл к тебе в дом.

Я кивнул. Пока всё шло примерно так, как я рассчитывал.

Затем спустился в подвал, где у нас была лаборатория трав. Новый жилец, по словам Ярины, сам нашёл это место, и пока я точно не понимал зачем.

Вельский сидел за длинным столом, за тем самым, на котором я потрошил красную рыбу. Перед ним стояли весы, он пытался набрать на чашку сушёный лист, и тот сыпался мимо.

— Очень сложно отмерять деревянными пальцами, — пожаловался он, не оборачиваясь. — Щепоть не чувствуется.

— А в целом? Как вам это тело?

— Никак.

Он положил ложку и повернулся ко мне всем корпусом, шея после напильника ходила, но привычки поворачивать одну голову у него ещё не появилось.

— Не могу дышать. Не могу есть. Не ощущаю ветра. Утром я ударился об угол стола, вот здесь, и боли не почувствовал. И впервые за всё своё существование пожалел об этом. Это не жизнь. Я даже существованием это не назову.

Он смотрел на свою руку, на то место, которым ударился, и на липе не было даже вмятины.

— А ещё… — продолжил он. — Кажется, с каждым часом меня становится меньше.

— Как это проявляется? Воспоминания исчезают?

— Нет. Все воспоминания на месте. В них больше нет чувств.

Он взял со стола склянку, повертел в пальцах и заговорил медленно.

— Я помню, где увидел её впервые. Набережная, октябрь, мокрый ветер с реки. Она стояла у парапета в сером пальто, и я остановился. Всё это я помню до последней подробности. Я не помню, зачем остановился.

Ответа на это у меня не нашлось, да он его и не ждал.

— Вчера ещё помнил, — добавил он. — Когда мы про неё говорили, я помнил. К утру осталась одна набережная… Я боюсь.

Пальцы его сжали склянку, и он этого не заметил. Стекло лопнуло с коротким хрустом, осколки посыпались на стол и на пол, а на дереве ладони не осталось ни царапины.

— Я боюсь, что забуду всё то, что ради неё сделал, — объяснил он.

По запаху с пола я понял, что в склянке был обычный зверобой.

— Я понимаю. В таком случае поторопимся. Что нужно для поиска?

Он подошёл к полке и вернулся с тремя склянками, неся их на раскрытых деревянных ладонях, не сжимая.

— Вот. Три ингредиента я нашёл. Одну склянку, честно скажу, разбил, — он посмотрел на осколки.

— Зверобоя у нас достаточно. Возьму из других запасов.

Склянки встали на стол в ряд: сон-трава и петров крест, а третья стояла пустая, из-под зверобоя. Потом он взял перо и записал на клочке бумаги ещё два названия, и почерк у него вышел корявый, и на этот почерк он смотрел долго.

Одолень-трава, а под ней разрыв-цвет.

— О первом слышал, — прикинул я. — Думаю, найду. О втором поспрашиваю.

— Второй в моих краях рос точно. Здесь я его не видел.

— Сколько у нас времени?

— У заражённых остались считанные недели. Если не меньше.

— Для чего всё это? — спросил я, указывая на клочки бумаги и травы.

— Для приманки, — ответил Вельский. — Будем с вами охотиться на противоядие.

Ярина вошла в санаторий с чёрного хода, и лиственная шуба отряхнулась от снега сама ещё на пороге, не дожидаясь хозяйки. Метель мела с самого утра, и в сенях позади ветер захлопнул дверь с такой силой, что косяк отозвался ей в затылок долгой низкой нотой.

В этом коридоре пахло травами. Подвал Дубровского в поместье пах слабее, её собственная мастерская — чище, а здесь трава стояла в воздухе густо и с примесью чего-то спиртового.

Ярина пошла на запах по коридору первого этажа, туда, где после перестройки поставили травяную лабораторию, и с каждым шагом он обволакивал плотнее. Полынь и что-то горькое, чего она пока не могла назвать, и всё это вместе было ей роднее, чем весь спящий лес за окнами. Зимой лес молчит, а трава на полках продолжает говорить, пусть и шёпотом.

— Ярина!

Её окликнули из-за спины, и она остановилась, не оборачиваясь, и выдохнула сквозь зубы. Голос она узнала сразу, а вот имя пришлось вспоминать. Вениамин, как наконец подсказала память, и она обернулась к нему с готовым лицом.

Он шёл к ней по коридору с бинтами под мышкой, и по его лицу было видно, что очередную глупость он уже приготовил и сам это понимает. Каждый раз выходило одно и то же: он изображал, что пришёл по делу.

— Ты в лабораторию? — спросил Вениамин.

— Допустим.

— Я вот что хотел. Всеволод Сергеевич говорил, что ты поможешь. С теплицами. Запасы там надо пополнять, зима длинная, а мы сами не успеваем.

Она хмыкнула и переложила крысу с одного плеча на другое, и питомица щёлкнула пружиной, соглашаясь с хозяйкой.

— Этим занимается твоя сестра.

— Занимается, — торопливо согласился он. — Но у неё другой работы полно, нынче лёгочных больных много приезжает. И я подумал, что, может быть, ты мне не откажешь.

— Барин тебе это говорил? Про меня и теплицы?

— Не мне. Варвара передала…

— Значит, Варвара и передаст, когда мне туда идти.

Он смотрел на неё и ждал ещё чего-то, и уши у него горели. Ярина улыбнулась ему только потому, что тактику против него придумала ещё давно и теперь просто следовала ей, шаг за шагом.

— Помогу, не переживай, — сказала она. — Только сейчас я сильно занята. Так что…

Она дала ему договорить самому:

— Да, да, конечно. Не мешаю.

Он отступил к стене и пропустил её, и она прошла мимо, чувствуя спиной, что парень так и стоит с бинтами и смотрит ей вслед. Дерево под ногами отзывалось на его тяжесть ещё три её шага, потом он развернулся и ушёл, и половицы успокоились.

Лаборатория располагалась в самом конце коридора, за дверью без таблички. Ярина взялась за ручку и прислушалась, прежде чем войти. Внутри был один человек, и сидел он на корточках и что-то передвигал по нижней полке, стекло звякало о стекло.

Она вошла без единого звука.

Трав здесь оказалось много больше, чем в подвале поместья, и они были другими. На полках от пола до потолка стояло всё, что могло пригодиться лекарскому ремеслу, от ромашки до аконита, и каждая склянка была подписана одним и тем же ровным почерком. У Дубровского в подвале хранилось много чего иного, что лекарям не показывают, и те полки Ярина знала наизусть. Здешние она видела впервые и невольно прикинула, за сколько вечеров выучила бы и их.