Однако после обеда Степан принёс мне иное послание. Он держал его подальше от себя и поставил на угол стола.

— Нарочный доставил, барин. Велел передать вам лично и сразу уехал.

Посылка была от Шатунова, и отправитель этого даже не скрывал.

Небольшая коробка была обтянута серой тканью и перевязана бечёвкой крест-накрест. Поверх узла темнела сургучная печать с его гербом. Степан слишком хорошо знал этот герб и, отступив к двери, вытер ладони о жилет.

Я потянулся к коробке чутьём и ничего живого внутри не нашёл. Хотя для такого отправителя одного чутья было мало. Шатунов работал с кровью, и даже неживая вещь, побывавшая у него в руках, могла оказаться ловушкой.

Я велел Степану позвать Аркадия Николаевича, и тот явился через пару минут. Вошёл и замер посреди кабинета, едва увидел печать. Лицо у него разом осунулось, и рука сама потянулась к воротнику.

Я указал ему на кресло, и он сел на самый край, глядя на коробку.

— Я бы на вашем месте, барон, не стал открывать, — хрипло выговорил он. — Откроете, а там, не дай боги, чума. Весь ваш двор погибнет.

Тут из стены за моей спиной бесшумно выплыл Валерьян, и в кабинете потянуло перегаром. Видимо, услышал наш разговор и решил поучаствовать.

Аркадий принюхался и сдвинул брови, но вслух не произнёс ни слова. Дед наклонился над столом и опустил голову прямо в коробку, сквозь ткань и бечёвку.

Озёров, понятное дело, ничего этого не видел и по-прежнему ждал моего решения.

Валерьян вынырнул обратно и брезгливо встряхнулся по старой привычке.

— Никакой там чумы, Сева, — проворчал он. — Бумага да брошка. И гарью тянет.

Дед отплыл в угол и повис там, скрестив руки на груди.

— Нет там никакой чумы, — сказал я. — Только письмо и брошь.

— Брошь? — Аркадий поднялся. — Брошь сестры!

Он сам сорвал бечёвку и откинул крышку. Даже не стал спрашивать, как я узнал о содержимом.

Брошь лежала на подкладке из чёрного бархата, и от неё пахло палёным. Чутьё отыскало в броши остывший след крошечной жизни. Когда-то там жил мой маленький фамильяр, и его выжгли дотла.

Аркадий развернул письмо, и бумага мелко задрожала у него в руках. Ровный писарский почерк покрывал плотный лист с золотым обрезом.

Он читал вслух, и голос его с каждой строкой становился всё тише.

Это было приглашение на свадьбу: Игорь Станиславович Шатунов извещал, что в скором времени сочетается браком с Юлией Николаевной Озёровой перед ликом Ладены. На торжество он приглашал Аркадия как брата невесты. Шатунов не указал даты и обещал известить о ней отдельно.

На словах о Ладене Аркадий стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки.

Шатунов знал, у кого сейчас живёт Аркадий, и догадался о нашем союзе, раз послание пришло прямиком ко мне.

Озёров-младший дочитал до последней строки и, запнувшись, протянул письмо мне. В этой строке Шатунов обращался уже не к нему.

«И вы, Всеволод Сергеевич, тоже приглашаетесь, как друг семьи».

Аркадий забрал у меня письмо и медленно перечитал его.

На последней строке бумага хрустнула у него в кулаке. Челюсть сжалась так, что на скулах снова проступили желваки, а дышать он стал тяжело, только через нос.

Он ещё пытался сохранять спокойствие, но сил на это уже не оставалось.

В письме говорилось, что у Аркадия отнимут последнее, что ему было по-настоящему дорого. Шатунов собирался жениться на его сестре, и помешать этому Аркадий прямо сейчас не мог.

— Нужно это остановить. Слышите? Остановить! — воскликнул он.

Затем скомкал письмо и с силой швырнул его на пол. Бумажный ком ударился о ножку стола и откатился к самому камину.

— Она за него не пойдёт! — крикнул Аркадий куда-то в угол кабинета, мимо меня.

Валерьян, всё ещё висевший в том углу, поморщился от крика и покачал головой. Потом дед махнул на нас рукой и ушёл в стену, оставив после себя в кабинете густой запах перегара.

— Присядьте, — я повысил голос.

— Вы не понимаете? — Аркадий шагнул к столу. — Ей восемнадцать лет, барон! Он держит её в нашем же доме, среди людей моего отца, и она даже написать мне сама не может!

— Понимаю. Но одними эмоциями здесь ничего не изменить, и вы сами это знаете, — серьёзно проговорил я.

Аркадий остановился посреди кабинета и несколько раз глубоко вдохнул. Он посмотрел на смятое письмо у камина и схватился за голову обеими руками.

Пальцы зарылись в волосы и замерли там. Он простоял так с полминуты, пока плечи не опустились.

Я налил из графина воды в стакан и поставил на край стола, поближе к нему. Аркадий взял стакан и осушил его в несколько больших глотков.

— Дела всегда нужно решать с холодной головой, — глухо сказал он, возвращая стакан на место. — Так говорил отец.

— Ваш отец был прав, — кивнул я.

Несмотря на все наши разногласия, Озёров-старший был отнюдь не глупым человеком. Я потратил немало времени, чтобы вывести его из игры, причём выиграл у него суд, но даже после этого граф сумел удержаться на плаву. Уверен, мы бы схлестнулись вновь, если бы не обстоятельства, освободившие Шатунова из лечебницы.

В прошлой жизни мне ни разу не доводилось убивать. Противостояние с конкурентами там заканчивалось их разорением или позором. В крайнем случае — тюрьмой.

На Тумалине я впервые по-настоящему понял, насколько иначе устроен этот мир. Выбора тогда не оставалось: ждать органы правопорядка было некогда и действовать пришлось на месте. Это далось мне тяжело, но я был уверен, что поступаю правильно.

Теперь, зная законы этого мира, я жалел, что не избавился от Шатунова окончательно ещё тогда. Если бы я сразу принял правила новой жизни, возможно, сейчас было бы проще.

С другой стороны, тогда и наша война с Озёровым закончилась бы по-другому. И его сын вряд ли стал бы моим союзником.

Не стоит жалеть о прошлом. Так говорил отец в моей прошлой жизни. Странно было вспоминать его теперь, спустя столько лет…

Аркадий постепенно успокоился и опустился в кресло. Потом нагнулся, поднял с пола скомканное письмо и принялся разглаживать лист на колене.

— Нам нужно хорошо подумать, — сказал он и шмыгнул носом.

— Вы правы. Свадьба не должна состояться. Но раньше срока нас туда не пустят ни под каким предлогом, и тайком пробраться мы тоже не сможем.

Озёров-младший вопросительно посмотрел на меня.

— Это вторая часть послания, — я указал на брошь в коробке. — Он следит. И даже щепку не пропустит.

Под щепкой я имел в виду какого-нибудь деревянного соглядатая Ярины. Шатунов сжёг бы любого такого шпиона.

Аркадий проследил за моим пальцем и замер, разглядывая подпаленную брошку.

— Можно я её заберу? — спросил он глухо. — Это всё, что у меня сейчас есть от сестры.

Я закрыл крышку коробки и протянул её Аркадию через стол. Он принял её, поставил на колени и накрыл ладонью. Затем немного помедлил и продолжил разговор.

— Хотите сказать, нам теперь просто сидеть и ждать свадьбы? — скривился Озёров-младший.

— Да. Дождёмся приглашения с датой. Потом явимся туда вместе со всеми гостями.

— И украдём невесту, — невесело усмехнулся он.

— Вы снова позволяете эмоциям решать за вас, — строго поправил я.

Аркадий посмотрел на меня снизу вверх, из глубины кресла. Во взгляде было то самое недоумение, с каким молодой человек смотрит на старшего, уверенного в своей правоте.

По сути, мы с ним были ровесниками. Вот только сейчас положение контролировал я, и он это чувствовал.

— Мы не станем красть невесту, как какие-то варвары, — пояснил я.

И подошёл к окну, посмотрел на заснеженный двор. Стекло у рамы подёрнулось морозными узорами, и я стёр их ладонью, чтобы лучше видеть.

Слуги расчищали дорожки и сгребали снег к ограде, наращивая высокие сугробы. У сарая Данила тренировался с огнём: он зажигал в ладони маленькие язычки пламени и отпускал их в воздух.

Огоньки у него теперь выходили ровными и гасли по его слову, ни мгновением раньше. После ножей для звероловки Данила управлялся с огнём куда увереннее, чем прежде.