Под ним, там, где на наст падали комья снега с ветвей, выходили копья. Они поднимались с сухим треском, немного не доставали до ствола и уходили обратно.

Вторую ель я повёл следом, и она легла вплотную к первой. Третья далась хуже: ствол у неё был с изъяном — старой трещиной от молнии — и в месте старой трещины я удерживал ствол всей волей, пока он не лёг и не успокоился. Четвёртая легла сама, почти без просьбы, и я понял, что первые три ей всё объяснили как могли.

Я убрал ладонь с коры и постоял, восстанавливая дыхание. Четыре ствола лежали поперёк поляны, и над этим мостом висел последний светильник Данилы.

— Надо же, — хмыкнула Ярина за спиной. — И почему я до такого не додумалась?

— Потому что ты ходила одна, — ответил я. — А здесь силы много надо. Работа ещё не закончена. Теперь твоя очередь.

Она поняла сразу. Прошла мимо меня к ближнему стволу, положила на него обе руки и наклонила голову, слушая. Потом заговорила с деревьями, как умеет.

Ветви елей, свисавшие с обеих сторон настила, шевельнулись. Они легли поперёк стволов, обвивая и стягивая их, затем потянулись с двух концов навстречу, и там, где сходились, переплетались в узел.

Через минуту четыре бревна лежали одним полотном. Ярина потянула ещё, и крайние ветви поднялись по бокам до высоты пояса. Получились своеобразные перила.

— Вот теперь мост, — проговорила она, отряхивая ладони. — А до этого были брёвна.

— Спасибо, — кивнул я.

— Не за что. Мне по нему тоже идти.

— Сколько он выдержит? — спросил Виктор, глядя на узлы.

— Столько, сколько я буду держать ели.

Виктор попробовал перила рукой и покачал головой.

Я ступил на настил. Под ногами он лежал твёрдо, не шелохнувшись, и тогда я оглянулся на своих.

— Я иду первым. Вы за мной. Ярина, потом Игнатий Карлович, Виктор замыкает. Идти шаг в шаг, не останавливаться.

Я пошёл, и мост подо мной держал. Ветви под сапогами пружинили, и с каждым шагом с них осыпался снег, и под каждым осыпавшимся комом наст лопался, и копья выходили. Они поднимались слева и справа, чёрные, в рост человека, и не дотягивались до полотна на две ладони.

Копья опускались за спиной и поднимались впереди, и звук их был один и тот же, сухой треск, потом тишина, потом снова треск.

Ярина двигалась за мной по следам, и её я не слышал вовсе, зато Вельского различал хорошо. Липа тяжелее человека, и полотно под ним прогибалось глубже, и ветви скрипели в узлах на каждом его шаге, и по этому скрипу я знал, где он идёт. Виктор замыкал шествие, и его шагов не было слышно тоже: охотник умеет ходить.

На середине пути копья вышли гуще, поскольку в этом месте мы не смогли прижать мост прямо к краю. Вышло до дюжины разом, и там же полотно прогнулось сильнее всего, и один из чёрных наконечников прошёл под настилом почти вплотную.

— Не останавливаться, — сказал я через плечо.

Никто и не остановился, только Виктор сзади коротко выругался.

До дальнего края мы добрались раньше, чем я рассчитывал. Стволы на той стороне стояли плотнее, и настил упирался вершинами в их корни, сходить надо было с высоты в полтора аршина. Я сошёл первым, по вершине, держась за ветку, и встал на снег.

Потом я обернулся к мосту. Ярина спускалась следом, Вельский шёл за ней, и до края ему оставалось шагов пять. Полотно под ним прогибалось, узлы скрипели, и на четвёртом шаге, у самой вершины, где стволы сужались к вершинам и становились тоньше, его нога ушла в сторону. Деревянному голеностопу не хватило человеческой гибкости, и он поставил её мимо ветви, на голую кору, и она провернулась под ним.

Голем повалился вправо к краю, в сторону кольев, и поймал его Виктор. Схватил за плечо и за пояс и рванул на себя. Оба рухнули на настил: Виктор на ветви, Вельский сверху, спиной ему в грудь. Копья выскочили справа, туда, куда падал Вельский, и ударили в пустоту.

Всё это время я не дышал, и понял это только сейчас.

Виктор спустил голема по вершине, придерживая за пояс, слез сам и встал, отряхивая колени.

Мы теперь стояли на другой стороне поляны. Полотно из четырёх елей лежало за нами, и копья под ним ещё выходили, доедая последние осыпавшиеся комья, и уходили обратно, и наст смыкался за ними, и поляна понемногу успокаивалась.

— Как вы? — спросил я Вельского.

Голем стоял, повернувшись к деревьям, и его взгляд медленно скользил по стволам снизу вверх.

— Впервые холод почувствовал, — честно ответил он. — На мосту. Изнутри.

Дерево знает, когда мороз.

— И как оно? — спросил я.

— Странно, — сказал он, продолжая осматриваться. — Странно, но чувствую себя своим среди деревьев. Здесь мне спокойно, барон. Спокойнее, чем в вашем подвале.

Ещё недавно он жаловался, что не чувствует ничего: ни ветра, ни боли. Теперь он наконец что-то почувствовал — но уже не по-человечески. Так он скоро себя с человеком ассоциировать перестанет. Нужно действовать как можно быстрее.

— Дальше будет самое сложное, — сказал я. — Все помнят план?

— Такое забудешь, — хмыкнула Ярина.

Виктор кивнул сразу, Вельский тоже, но с задержкой.

За плотным кольцом стволов начиналась лесополоса, узкая, в полсотни шагов. Мы прошли её молча, светильник плыл за нами, и с каждым шагом я отмечал: снег под ногами становился мельче и мокрее, дышать делалось легче, лицо переставало колоть холодом.

На выходе из полосы я остановился и поднял руку, и все остановились за мной.

Впереди лежала поляна, вторая за вечер, и после первой она выглядела мирной: подтаявший снег, без единой кочки, и над ним тёплый воздух, который я чувствовал щеками.

— А теперь смотрите, — сказал я.

И достал из-за пазухи холщовый мешочек. Внутри плотно лежали шарики, скатанные из пяти трав. Я взял один, взвесил на ладони и бросил его на середину поляны.

Он упал в снег без звука и лёг сверху, маленький и тёмный на белом.

Первые секунды не происходило ничего: поляна оставалась ровной, тёплый воздух дул нам в лица, а шарик темнел там, куда упал.

— Чего мы ждём? — не выдержала Ярина.

Я шикнул на неё, не оборачиваясь, и в этот же момент из-под снега вырвались головы.

Их было несколько десятков, и они рванули к месту падения с одной стороны, а движение под настом прокатилось раньше, чем показались первые головы. Они были мелкие, с кулак, на коротких толстых стеблях. Каждая состояла из двух створок с зубцами по краям. Створки эти раскрывались на ходу, и снег летел с них комьями. Шарик исчез в первой же пасти, которая до него дотянулась, а остальные на несколько секунд остались раскрытыми, покачнулись и ушли обратно в талую землю. Поляна снова стала неподвижной.

— Впервые такое вижу, Дубровский, — проговорила Ярина, и голос у неё сел. — Ты что здесь выращиваешь?

— Это сам лес.

— Как оно называется?

— В дедовых книгах их звали звероловками, — ответил я. — Это они ловят зверей зимой, когда всё живое спит. Зверь идёт на тепло, а тепло идёт от них.

— Они все из одного места вышли, — сказал Виктор медленно. — Как те колья.

— Из одного. Под землёй растёт единый организм. Голов у него столько, сколько ему надо, и все они разбросаны по всей поляне.

— И нам нужно взять его живым, — произнёс Вельский.

И все обернулись к нему. Голем стоял позади нас и смотрел на поляну. Его кристаллический взгляд прошёлся по насту от края к середине, к тому месту, откуда вышла волна.

Ярина нервно усмехнулась, и усмешка вышла кривой.

— Лучше бы мы и дальше блуждали по лесу.

— С монстром и правда было бы проще, — буркнул Виктор. — Убил, и всё. А этого как нести обратно? Ещё через ту поляну.

— Донести не проблема, — ответил я. — Но сперва надо поймать.

Я снова полез в мешочек за вторым шариком, и краем глаза заметил, что снег рядом с Яриной шевелится.

Схватил её за плечо и рванул на себя. Там, где секунду назад была её нога, из снега выскочили три или четыре головы, вплотную друг к другу. Створки сомкнулись с влажным хлопком, на снегу, где секунду назад стояла нога Ярины.