Больше в палате никого не было: Ярина ушла к себе отдыхать, едва мы вернулись, и Виктор последовал её примеру.

Я вернул Лизе тетрадь и коснулся лба купца.

За последние недели лекарское восприятие заметно окрепло. Я сразу нашёл искру: она опять подкралась к сердцу и питалась там вволю.

В прошлый раз я накормил её своей силой и усыпил. За эти дни она проснулась, и от неё по сосудам уже расползались тонкие чёрные нити. Одна из них дотянулась почти до левого плеча. Через день или два нити оплели бы сердце целиком.

— Получится попробовать, пока он спит? — спросил я у Вельского. — А то, чувствую, увидит он эту голову, и вместе с паразитом из него и дух выйдет.

Вельский на мою иронию никак не отреагировал.

— Можно.

Я забрал у него банку и, открутив крышку, поставил её на табурет у изголовья. Лиза подошла ближе и встала у меня за плечом. Голем остался у двери и не двигался, и только Вельский неотрывно смотрел на табурет.

Поначалу голова покоилась в растворе, не раскрываясь.

Потом из-под створок полезли тонкие гибкие ветви. Они поднялись над краем банки и потянулись к кровати, ощупывая воздух перед собой.

Лиза, увидев это, закрыла рот рукой, и глаза у неё расширились. Она шагнула было к больному, но я поднял ладонь, и она остановилась.

Я откинул одеяло, распахнул ворот его рубахи, и ветви легли на кожу над сердцем. Внутрь они не заходили и медленно водили по ней взад и вперёд. В тишине палаты раздавался лёгкий сухой шорох.

Ермолаев во сне даже не шевельнулся, только дыхание у него стало глубже.

Искра вышла сама. Я проследил чутьём, как она оторвалась от сердца и двинулась к поверхности, и под кожей у Ермолаева набухла красная точка. Я задержал дыхание и смотрел на неё, не мигая.

Ветви сомкнулись вокруг искры и втянули её в банку. Створки раскрылись навстречу добыче и поглотили искру одним движением.

Я закрутил крышку, пока ветви не успели вылезти снова.

Затем я положил ладонь Ермолаеву на грудь и прислушался. Сердце под рукой стучало ровно, и чёрные нити бледнели одна за другой. Серость понемногу уходила с его лица, а сам купец за всё это время так и не проснулся.

Лиза взяла купца за запястье и считала удары, беззвучно шевеля губами.

— Надо же. Так просто, — не поверила она.

— Совсем не просто, юная барышня, — поправил её Вельский. — Для звероловок магические паразиты — лучшая добыча. Так уж их природа устроила, что у них идеальный механизм охоты на такую дрянь. Звероловка приманивает паразита своим запахом и самой своей природой, и тот выходит к ней сам, да ещё и быстро. Что мы и видели.

— Теперь останется объяснить эту систему графу Бойкову, — заметил я.

— А вот это уже без меня.

Вельский развернулся и вышел в коридор.

— Вы куда? — крикнул я ему вслед.

— В ваш подвал, — донеслось из коридора. — Буду ждать, пока вы всех исцелите и позволите-таки мне уйти.

Он пошёл дальше, и я не стал его останавливать. Шаги голема смолкли на лестнице, и в палате стало тихо, если не считать сопения Ермолаева.

Лиза смотрела на пустой дверной проём и крутила в пальцах карандаш. Утренний свет падал ей на лицо, и ночь у постели больного явно далась ей нелегко.

— Я надеялась, что он передумает, — тихо сказала она. — Он же так долго хотел жить.

— А ты бы хотела жить без меня? — спросил я прямо.

Мне хотелось, чтобы она поняла, в каком положении он оказался.

Лиза посмотрела на меня, и карандаш замер у неё в пальцах. Она задумалась, и свободная рука её легла на левую манжету, туда, где под тканью прятался браслет.

— Нет, — ответила она. — Не хотела бы.

Голос у неё остался ровным, только пальцы на манжете сжались. Я видел, чего ей стоило сохранять спокойствие.

— Ты свет в моём сердце, — произнесла она, не поднимая глаз. — И жаль, что я не могу быть полезной, как некоторые.

Её взгляд метнулся к окну, и я обернулся следом.

На подоконнике снаружи сидел Скрип и смотрел сквозь стекло прямо на нас. Деревянные перья у него покрылись инеем, но он и не думал улетать.

Всё, что он здесь увидел, к вечеру узнает его хозяйка, в этом я не сомневался. Лиза тоже это понимала и закусила губу.

Я взял Лизу за руку, и пальцы её понемногу разжались у меня в ладони.

— Отношения ценны не пользой, — сказал я.

— Чем же? — она захлопала ресницами.

— Вот тем, что ты мне сейчас ответила.

После завтрака я поднялся в кабинет и сел писать графу Бойкову. Перо уже стояло в чернильнице, когда в дверь постучал Степан.

Он вошёл и положил передо мной конверт с графской печатью.

— От его сиятельства, барин, — доложил он. — Верховой привёз, ответа ждать не стал.

Глаза после бессонной ночи резало, и я поднёс письмо поближе к окну.

Анатолий Васильевич писал коротко. Перо вдавливал в бумагу так сильно, что буквы проступали рельефом. В письме было много важного помимо официальной части:

«Пятеро скончались, и лекари записали им грудную жабу, но родня в один голос твердит, что все пятеро ели ту рыбу».

«Ещё около двадцати человек лежат в Волгинской больнице, и лучше им не становится».

«Трое из них со вчерашнего вечера не приходят в себя».

Больше о жертвах граф не написал. По сухости этих строк было ясно: опасность он понимал не хуже меня.

Я отложил письмо и некоторое время не двигался, уставившись на заснеженный двор. Дело было плохо, и до катастрофы оставались считанные дни.

Затем придвинул к себе чистый лист и начал писать ответ. Мне приходилось взвешивать каждое слово, ведь граф наверняка покажет это письмо своим лекарям.

Сначала я описал графу систему излечения, шаг за шагом. Затем сообщил, что отправляю в Волгин своих людей со средством лечения.

Я просил в первую очередь лечить тех, кто лежит без сознания или бьётся в судорогах: им счёт шёл уже на часы.

Отдельно я описал, как при помощи звероловки выявлять заражённых. Рядом с человеком ставят открытую банку, и если в нём сидит искра, голова пускает к его груди ветви. Если искры нет, она так и остаётся неподвижной.

В конце я попросил графа дать объявление в губернской газете. Все, кто сомневается или опасается за своё здоровье, пусть сами приходят на проверку. Проведут её мои люди. К этому я добавил, что проверка займёт не больше минуты и платы за неё никто брать не станет.

Для этого я отправлял в Волгин Варвару с братом. Я позвал их к себе и объяснял всё до тех пор, пока оба не повторили мне каждый пункт вслух. Вениамин записывал за мной всё подряд, а Варвара слушала, подавшись вперёд. Теперь оба окончательно разобрались в инструкциях, и следить за выздоровлением людей в Волгине предстояло им.

— Всеволод Сергеевич, а можно всё это на бумаге, за вашей подписью? — Вениамин прижимал к боку свою тетрадь. — С бумагой в руках спорить с тамошними лекарями будет куда проще.

Я подписал для него копию своего письма графу. Вениамин внимательно перечитал её и спрятал за пазуху, застегнувшись на все пуговицы.

— А если волгинские лекари нас к больным не пустят? — не унимался он.

— Пустят, — заверил я. — Граф Бойков об этом позаботится, я ему написал.

— А если голова в больного вцепится? — Варвара спросила раньше, чем брат успел её остановить.

— Не вцепится, — ответил я. — После того как голову отделили от куста, люди её больше не интересуют. Теперь она способна охотиться только на паразитов.

Они с братом переглянулись, и Вениамин едва заметно кивнул сестре.

Заодно они повезли графу и мой ответ. Я проводил их до крыльца, где слуги укладывали в сани ящики с головами.

Варвара сидела в санях, кутаясь в шубу, а Вениамин напоследок проверял, крепко ли увязаны ящики. Сани тронулись, и я смотрел им вслед, пока они не скрылись за воротами.

Мне оставалось надеяться, что всё пойдёт по плану.

Бумажной работы в тот день выдалось много, и я просидел над ней до самого обеда. Счета санатория перемежались прошениями волгинских купцов, прослышавших о лечебнице, и конца этой стопке не было видно.