Обычную щепку никто не замечает: валяется себе на полу, мало ли откуда. Когда фамильяр возвращается с добытыми сведениями, он отращивает ножки. Порой ему приходится бежать довольно далеко. Передать образы на расстоянии они не умеют, и потому каждый раз возвращаются и отдают увиденное прямо в руки.

В замке тихо щёлкнуло, и щепка выскользнула из скважины и сама забралась ко мне в карман, а я надавил на дверь плечом.

Дверь распахнулась с долгим ржавым скрипом, разнёсшимся по всему коридору.

— Что здесь? — донеслось из-за поворота, и оттуда выбежали двое стражников.

Первый уже тянул из-за пояса дубинку, второй поднимал фонарь повыше, щурясь в темноту.

Корни рванулись из пролома, пересекли камеру и выплеснулись в коридор, цепляясь за пол и стены. Я вложил в этот рывок почти всё, что у меня оставалось.

Они обхватили стражников поперёк груди и зажали им рты, прежде чем те успели крикнуть. Тонкие отростки перехватили каждому шею в нужном месте и пережали их.

Стражники подёргались и обмякли, и корни мягко опустили их на пол. Фонарь выпал из руки второго, но корень подхватил его, не дав разбиться о камень.

У меня разом потемнело в глазах, и в ушах зазвенело. Я привалился плечом к дверному косяку и несколько раз глубоко вдохнул, пережидая головокружение.

— Вы как? — шёпотом спросила Варвара, выглядывая из камеры.

— Живой, — ответил я. — А они проспят до утра, моя же голова поболит подольше.

Вениамин с Варварой, не дожидаясь указаний, подхватили стражников под мышки и втащили их к нам в камеру. Варвара забрала у одного из них фонарь, а Вениамин прикрыл обоих соломой.

— Так их не сразу хватятся, — пояснил он шёпотом. — Пусть думают, что ушли в обход.

Я вышел в коридор и огляделся по сторонам.

Низкий сырой коридор тянулся вдоль всей постройки с дверями камер по одной стороне. На стенах чадили редкие масляные лампы, и света от них было мало.

Через три камеры от нашей я остановился у двери с окошком и заглянул внутрь. На соломе у стены лежал человек в одной рубахе, и я узнал его сразу.

Следом выглянула Варвара, ахнула и тут же зажала рот ладонью.

— Это же граф, — прошептала она сквозь пальцы. — Нам сказали, что он нездоров.

— Вот он и нездоров, — хмыкнул я. — Ровно настолько, насколько кому-то было нужно.

Злая ирония заключалась в том, что граф сидел в собственной темнице.

На этот раз щепку я доставать не стал. Вениамин уже снял с пояса одного из стражников связку ключей и подал её мне. Второй ключ подошёл, и дверь открылась всё с тем же ржавым скрипом.

Насколько графу плохо, я понял сразу с порога: Анатолий Васильевич лежал на боку, поджав ноги, и мелко дрожал. Лицо осунулось, приобрело серый оттенок; на висках блестел холодный пот.

У двери на полу стояла миска с застывшей кашей и глиняная кружка с водой. Каша осталась нетронутой, зато кружку граф опустошил почти до дна.

Я поднял кружку, понюхал и ощутил слабую горечь. Затем сунул её за пазуху, чтобы потом разобраться с ней как следует.

Затем опустился рядом с ним на колени и первым делом нашёл пульс на запястье, который был неровным и слабым. Он то частил, то замирал, пропуская удары, а потом вновь начинал частить.

Я направил лекарское чутьё глубже, к самому сердцу. Искры там не было. Тело графа было совершенно чистым от паразита.

Значит, графа травили нарочно. Он держался из последних сил. По моим прикидкам, ему оставалось несколько дней.

— Анатолий Васильевич, — позвал я негромко. — Вы меня слышите?

Граф медленно открыл глаза на мой голос. Он смотрел мимо меня, в стену.

— Уберите, — прохрипел он. — Уберите их.

— Кого?

— Они ледяные, — граф дёрнул плечом и вцепился пальцами себе в предплечье. — Ползают по мне. Они меня убьют.

— Кто убьёт? — не понимал я.

— Не вижу, — он повернул голову на мой голос, но смотрел мимо. — Я только их чувствую.

Граф говорил невнятно, едва ворочая онемевшим языком. Затем он вовсе уснул от бессилия.

Бред это был или нет, сказать я точно не мог. Но слепота и ощущение ледяного холода под кожей напомнили мне описание одного из ядов — ни один паразит так не действовал. После истории с наперстянкой я успел как следует разобраться в ядах.

Вытаскивать графа следовало немедленно, этой же ночью.

Нести его на руках через узкий ход не вышло бы, и вытащить я его мог лишь с помощью корней. Только сил почти не осталось: второе сердце едва билось, и каждый толчок отдавался в груди тупой болью.

Я положил ладонь на пол и позвал корни ели ещё раз. Они откликнулись вяло и далеко не сразу. Вытянул их из пролома по коридору, до самой камеры графа, и они медленно поползли по полу, раздвигая солому.

Корни осторожно обвили графа и подняли. Он застонал и забормотал что-то про холод, но не проснулся.

Мы медленно двинулись обратно по коридору к нашей камере. Корни несли графа, а я шёл рядом, держа руку у него на плече и не разрывая связи с елью.

— Что с ним? — спросила Варвара, прижав ладонь ко рту. — Тоже паразит?

— Нет, — ответил я. — С этим разберёмся позже. Сейчас уходим.

Сначала корни протолкнули в ход графа. Они уложили его на спину и потянули за собой по тоннелю.

Граф стонал на каждом изгибе хода, просыпаясь. Я полз следом за близнецами и удерживал их уже одной силой воли: энергия у меня к этому часу почти иссякла.

На том конце нас уже ждал Грач. Он принял графа из лаза на руки, вытащил его на снег и замер, разглядев в темноте знакомое лицо.

— Барин, — выдохнул он. — Это ж сам граф…

— Потом, — оборвал я его. — Бери под мышки и несём.

Я выбрался из хода последним и хотел закрыть его корнями, повторив дневную уловку. Позвал ель раз, другой, но корни лишь вяло шевельнулись под снегом и замерли.

Сил на то, чтобы заделать проход, у меня уже не осталось. Ну и пусть.

— Теперь быстро уходим, — велел я.

Графа мы с Грачом понесли вдвоём, укутав его в тулуп егеря. Близнецы подхватили по ящику и пошли следом, а Грач бегом вернулся через ельник за оставшимися двумя.

На наше счастье, над городом пошёл снег. Крупные хлопья падали всё гуще, и за нашими спинами снег заметал тропу через ельник.

К утру белое покрывало накроет следы, и они не будут вести к дому Прохора Саввича.

Шли мы молча, увязая в свежем снегу, и Грач только раз оглянулся на тёмный особняк за деревьями.

— Скажи мне кто утром, что буду графа на себе таскать, — пробормотал он, — ни в жизнь бы не поверил.

Прохор Саввич встретил нас на заднем дворе в накинутом на плечи тулупе, с фонарём в руке. Разглядев графа у нас на руках, он чуть не выронил фонарь в сугроб.

— Житень великий, — прошептал он, прижав руку к груди. — Это же его сиятельство! Что с графом случилось?

— Потом объясню, — ответил я. — Нам нужна тёплая комната и кровать. И чтобы никто из дворни не болтал.

— Будет, всё будет, барин. Дворня у меня спит, а кто не спит, тот язык за зубами держит, я за этим строго смотрю.

Купец засуетился, распахнул двери в дом и побежал вперёд, освещая нам дорогу по сеням. Графа уложили в дальней комнате при лавке, на ту самую кровать, где днём отдыхал я.

Все четыре ящика с противоядием Грач поставил в углу у печи и накрыл рогожей. Хозяйка, выглянув из горницы, молча зажгла свечу перед тотемом Ладены и ушла ставить самовар.

Прохор Саввич сам притащил из сундука два одеяла и укрыл графа до подбородка.

— Он же если помрёт, — бормотал купец, — никто не поверит, что его из благих намерений похитили. Скажут, Кузьмин графа уволок. На каторгу пойду, со всем семейством.

— Не помрёт, — сказал я. — Если успеем.

Купец застыл и уставился на графа, который дрожал под двумя одеялами и бормотал что-то про ледяных.

— Это рыба его так, да? — спросил он шёпотом. — Та самая, красная?

— Нет, не рыба, — ответил я. — Аконит.

Варвара, стоявшая у печи, встрепенулась и шагнула к кровати.