- У нас половина монарших дворов Европы в союзниках! - воскликнул император.
- Пока они нас бояться, потому и дружить пытаются. А немного притупится страх, начнут плести интриги, вступать в различные коалиции, придут на наши земли с войной. Вот, к примеру, когда Петр Иванович командовал Дунайской армией, мы захватили английского полковника, он османов обучал. А король Великобритании в это время клялся вам в дружбе.
- Вот какой-то ты не такой Головко. Все пытаешься найти у наших союзников двойной дно. Не доверяешь им.
- Насмотрелся я на них с разных сторон, потому не доверяю. Теперь предпочитаю смотреть на таких союзников, через прицелы наших орудий.
- Теперь я начинаю понимать, почему Багратион убеждал меня подписать разрешение на продажу новых орудий с Демидовских заводов англичанам и немцам. Думаешь, они не догадаются стащить у тебя секреты орудий?
- За этим я слежу очень строго, нерадивых работников караю жестоко. Но рано или поздно сведения утекут на Запад, но пусть это случиться, как можно позднее. А пока они подберут соответствующие материалы, пока научатся варить хорошую орудийную сталь. Выделывать из этой стали стволы для орудий, замки, и другие элементы, намучаются с боеприпасами. Времени уйдёт очень много. Мы придумаем, новое, более совершенное оружие, будем опять впереди. Пусть они за нами гонятся, а не мы под них будем подстраиваться.
- Тогда решим так, Головко. Через два года, жду от тебя новые орудия.
- Пусть казна готовит денежку, орудия будут обязательно, более совершенные и с большей разрушительной силой.
- Не, ну ты посмотри Петр Иванович, на эту казацкую морду! Еще ничего не готово, а он уже с императором торгуется!
- Мы с Петром Ивановичем, вас Ваше императорское величество, никогда не обманывали и не подводили, и надеюсь, в этот раз поступим также.
- Все свободны, вам и так я много времени уделил, в приёмной, наверное, уже не протолкнуться от просителей.
Отпустил домой экипаж с Силантием, решил прогуляться пешком, погода располагала, да и двигаться надо больше, а то все то в карете, то в кабинете. Тренировки я не забросил, но частота их снизилась до двух раз в неделю. Шагая по вечерней улице столицы, я анализировал сегодняшнюю встречу с Александром I. Как я понял, император и далее доверяет нам с Багратионом, и надеется, что общими усилиями, мы сможем перевооружить армию государства, сделать её, по-настоящему грозной и боеспособной.
Размышляя, я не заметил, выскользнувшего из подворотни человека, не увидел, как он нанёс мне удар по голове. Мысли пропали, наступила темнота.
Пришёл в себя от холода. Голова просто раскалывалась, видно, кто-то приложился неслабо. Ну, зачем человека так сильно бить?
Темно было в помещении, хоть глаз выколи, и к тому же сыро. Тёплого плаща на мне не было, потому и подмёрз немного. Я валялся на какой-то лежанке со связанными за спиной руками. Напряг мышцы рук, проверил прочность пут. Некоторая свобода движения есть, но пока освободиться не могу. Принял вертикальное положение. В голове зазвенели настоящие колокола, такого состояния у меня не было с момента первого нокаута. Правда, как-то в Швейцарии меня француз прикладом ружья по голове приласкал, я даже блевал, от сотрясения мозга. А сейчас состояние немногим лучше. Став на колени, начал об торец доски, тереть, удерживающие меня верёвки Примерно час пришлось, мучатся, даже согрелся немного. Освободив руки, чуть не заорал, восстановление нормальной циркуляции крови в руках сопровождалось неприятными болевыми ощущениями. Встал, вытянул вперед руки, и несмотря на пошатывание сделал несколько шагов. Определённо подвал, небольшой, скорей всего, под небогатым домом. Интересно, кому я поперёк дороги встал? Если бы иноземцы захватили, то уже бы везли в каком-нибудь сундуке, а так непонятно. По сути, открытых врагов у меня нет, со всеми стараюсь находить компромисс.
Где-то вдали послышались шаги. Быстро плюхнулся на лежанку, заведя руки за спину, зачем кому-то знать, что я свободен и достаточно зол. Закрыл глаза.
Лязгнул с внешней стороны двери засов. Услышал шаги приближающегося к лежанке человека.
- Вставай сволочь, нечего разлёживаться, - услышал я не совсем внятный голос, и получил несильный удар в лицо. – Вставай, говорить я с тобой желаю.
Я, кряхтя, попытался подняться, имитируя связанные руки.
В дверях стоял человек с факелом, своими габаритами, полностью заполняя проем. Говорившего со мной я не разглядел пока нормально, глаза еще не привыкли к свету.
- Чего моргаешь? – последовал вопрос.
- Я вас плохо вижу, свет от факела слепит немного.
- Филя подай факел ближе, фельдмаршал не может меня рассмотреть.
Стоявший в дверях человек, поднёс факел ближе к лицу говорившего человека. Я увидел обезображенное, казалось собранное с лоскутов лицо человека. От шеи, и ближе к правой руке, тоже что-то было не в порядке, чего-то недоставало. Ключицы с плечом и рукой нет, осенило меня.
- Насмотрелся? – спросил визитер. - Узнал?
- Насмотрелся, но не узнал.
- А так? – человек сорвал с головы левой рукой шапку.
Жидкие красные волосы. Ну, конечно же, это бывший мой друг Калач, а по голосу его не узнал из-за ранения в лицо.
- Когда я учился в кадетском корпусе у однокашника Остапа Калача была такая шикарная красная шевелюра.
- Я и есть Остап. Теперь признал?
- Нет. Если вы Остап, то очень сильно изменились.
- Да, я изменился, благодаря тебе Степан. Это ты меня таким сделал.
- Если мне не изменяет память, то я с Остапом расстался перед Смоленским сражением, он к тому времени успел излечиться после ранения, был в добром здравии.
- Не изменяет тебе память. Только мы не расстались, а ты меня выкинул из своей армии, как нашкодившего кота. Солдат ты пожалел. А обо мне подумал?
- Остап подал рапорт о переводе, я его подписал.
- Ты не крути хвостом. Что страшно?
- Приятного мало.
- Правильно, бойся. Поговорю с тобой, а потом отдам Филе, он тебя по кускам рвать будет, а я смотреть стану. Хочу видеть, как ты будешь мучиться и страдать.
- А что с вами случилось?
- Беда случилась. Я у генерала Раевского батальоном командовал, и повёл гренадеров в штыковую атаку. С фланга по нам французы картечью врезали. Не знал я, что у них там пушки стоят, разведку не произвела Очнулся я через две седмицы в таком виде, в котором ты меня видишь. А останься я у тебя, может и не пострадал бы.
- От французов, может быть.
- А ты бы старинного друга пристрелил бы?
- Так мне кто-то сказал, что я не учился с Остапом Калачом, никогда с ним не встречался и не дружил.
- Я эти слова помню, говорил. Помню еще одну сволочь, подобную тебе, Владимиром Костецким, его зовут. Высоко взлетел, генерал, на высокой должности в Генеральном штабе. А где Остап Калач, я у тебя спрашиваю?
- Вот-вот. А где Остап Калач?
- Издеваешься! Да перед тобой, гад стоит то, что от Остапа осталось! Калека перед тобой! Калека, которого бросила жена. От которого, отказались дети, и которого в свет, уже никогда, не пустят. А ты с Владимиром, такие чистенькие, богатые и обласканы даже самим императором.
- Если вы действительно Остап, то вам никто не мешал продвигаться по службе, разве только не совсем умная голова.
- Ладно, я тогда на поле битвы почти сдох, а ты сейчас подыхать будешь. И заметь, когда я преставлюсь, у меня хоть плохонькая, но будет могилка, а тебя по кускам в Неву брошу, рыбам на корм.
- Это вряд ли, - произнёс я, пробивая с левой руки Остапу в голову.
Сразу же сорвался с места, прижал пылающий факел к лицу Фили. Он, не издавая ни звука, только невнятно мычал, так огорчился, закрывая лицо руками, пытался погасить, горящую бороду. С пояса Фили я сорвал приличного размера нож, и избавил его хозяина от мучений, перерезав горло. Также поступил с тем человеком, который называл себя Остапом.
Вытерев нож, об одежду покойника, начал тихо выбираться из подвала. Кто его знает, может в доме еще есть подручные Остапа. Их оказалось двое. Одному с ноги пробил в промежность, а второму воткнул нож в грудь по самую рукоятку. Скулящего на все лады мужичка поднял, и поинтересовался своим личным имуществом, плащом и шпагой. Нашёл все, в указанном бандитом месте, в целости и сохранности. Правда, бандит этого не узнал, живых я здесь никого не оставил. Постоял немного, постарался успокоиться. Только что, я собственной рукой отправил на тот свет, своего друга, пусть и бывшего. Потряхивало меня немного, неприятно стало. Мне даже показалось, что этим убийством я избавился от какого-то давящего чувства. Пусть Остап был не подарок, у которого голова работала не совсем правильно, но он был моим и Владимира другом. А я, спасая свою жизнь, забрал жизнь Остапа. Да, Степан Иванович, несмотря на то, что за много лет ты неоднократно вступал в смертельные схватки с врагом, тебе не приходилось убивать друзей. А этим вечером, такое несчастье случилось. Удивительное дело, совесть совсем не верещала. Где-то там, глубоко, что-то шевельнулось, и умолкло, наверное, это была жалость. Верх взял рационализм и чувство самосохранения.
