- Ну, да, короче, выпил. Настроение было прекрасное. Я принес домой елку и пока Юля на работе решил сделать ей сюрприз. Она стук-стук домой, а тут я, такой, ей – наряженную в огоньках елку и подарю. Как увидит елку – глаз не оторвать, ну, все дела, романтика, понимаете?

- Да, то, что я увидела – глаз было не оторвать, точно, очень романтично, тут ты прав как никогда…

- Леха, мы поняли твой в отношении Юли романтический замысел, поняли. Не стесняйся, продолжай, здесь все свои, чужих не держим, - попытался я проактивизировать Лехин рассказ, ибо все уже почувствовали какую-то интригу, слыша как словоохотливый обычно друг что-то мычит.

- В общем, поставил я елку в ведро, кое-как укрепил. Вроде нормально стоит, а что? Начал украшать. С дивана разглядываю дерево елочное так и сяк – дизайнерской мыслью представлю, где какой шар будет лучше смотреться. Осуществлю свой творческий замысел несколькими игрушками, которые достались мне от бабушки, то есть не новомодными, небьющимися, а еще теми, настоящими, как говорит бабушка, советскими, антикварными, 60-х годов прошлого столетия. Раритеты – понимать надо, а елка от них как музейная вещь!

- Продолжай, продолжай, Лешенька, не волнуйся, нам интересно, - поощрила рассказчика сердобольная Дюймовочка. Кстати, для Юли почему-то прозвища в нашей компании не нашлось – бывает и такое, вот какая-то она очень серьезная. Но мы ее уважаем – как бы без нее и Персика наш друг жил. Не жил, а прозябал!

- Повешу игрушки – рюмочку выпью – благодать. Настроение тогда еще было предновогоднее. Еще прицеплю гирлянду – опять рюмашку – другую. В общем все шло как по маслу в Масленицу, прекрасно и вкусно. Я, конечно, весь устал от новогоднего творчества. Опять же, представляете, на диван лег-встал, сел-подошел, туда – сюда, в ящик за игрушкой – к сосне, залез на ель – слез, и так до бесконечности. В общем устал как никогда всем телом, до кончиков ногтей. Еще эта бутылка пустая под ноги норовит попасть и опрокинуть меня на пол. Лег я и созерцаю неспеша, философствую о смысле жизни. Жизнь – хороша!

И тут вдруг этот зверь откуда ни возьмись, дикий Персик. И начал он баловство разводить с игрушками бабушкиными. Короче, зацепился когтями за звезду-наконечник – тут я, кажись, вздремнул, не помню, как он запутался в гирляндах. В общем – бабах вся моя елочная конструкция об пол, игрушки – в мельчайшие дребезги. До сих пор звон лопающихся антикварных шариков в ушах стоит. И так мне обидно стало за игрушки, бабушку, себя, Юлю, вас, ребята – не передать словами, до самого дна глубины души, короче до слез.

Вот и взбеленился я, утря…утерши… вобщем смахнув с небритой щеки зацепившуюся за трехдневную щетину скупую мужскую слезу обиды и рассвирепел не на шутку, понимаете? Зарычав что-то малонормативное и нечленораздельное, возмущенно, понимаете? Я кинулся на Персика. Он, увидев меня в таком непривычном для меня состоянии, понял – он все понял, все. Конец мне, аллес капут, короче, то есть – это я о Персиковых мыслях. Глаза как фонари, шерсть дыбом – часть осталась на елке в иголках да смоле, да еще напугался взрывом всех украшений. Орет как ненормальный, а ведь я его еще даже пальцем, ребята, верите? Ну, в чем я виноват? И эта подлая скотина набирает с места, что твой Ламборгини, и вперед по г-образному коридору: вперед и налево, на кухню, то есть в тупик для него, баран, он этого не понял. Следы его когтей остались даже на стене, на повороте. Я уже ничего не соображал, схватил только попавшуюся опять под ноги бутылку и ринулся в бой на этого злодея.

Забегаю на кухню и вижу: он, сволочь, расположился с комфортом на подоконнике, уже слегка в паническом состоянии растрепав-примяв Юлины лютики-цветочки в горшочках, фиалочки мои любимые. Сидит, зараза, раскинулся, таращится на меня своими борзыми глазами и что-то невнятно шипит, аж слюной брызгает на любимую Юлину скатерку в василечках, гадина. Ну и все, у меня планка от праведного гнева упала, в глазах потемнело, ну и метнул я со всей дури в него грана…, то есть бутылку. То есть это еще не все, подождите судить, я дорасскажу, я все вам об этом Персике расскажу. Но подлый кот увернулся, иль я маху дал? Но оконные рамы-то я на съемной квартире менять не собирался, рама та оказалась изможденной временем с уставшим от погодных невзгод за многие десятилетия стеклом. Стекло я поразил знаменито – на вылет и сначала испугался, что кого-то из детей на улице – бутылкой, того! Выглянул с замиранием сердца, которое чуть не остановилось – нет не попал ни в кого, а высота всего-то второй этаж, но это чепуха. Персик с перепугу – на стол – на холодильник и шасть в антресоли. Когда я услышал звуки из антресоли – похолодел от ужаса, не поверите – волосы дыбом встали и пробилась первая седина – вот, - при этом Леша показал всем нам куда-то в свою маковку.

- Продолжу, да, я все-все расскажу об этом ушастом хулигане Персике, заслуженно наказанным моей решительной рукой, вот этой самой, - и Леха показал руку со сжатым кулаком.

- Так вот, антресоли маленькие, а банок с вареньем, медом бабушка нам передает много, в два слоя стоят, банка на банке. Ну и что, что конструкция та неустойчива, кто туда этого Персика звал, кто, я вас всех спрашиваю? Правильно – никто! А он, падлюка лохматая, перебил там все банки и большой липкой кляксой шмякнулся оттуда на пол. Как не изрезался он – не знаю, значит, счастливый для него случай случился.

Смотрю я и вижу: изо всего этого лохматого недоразумения, слипшегося в один комок с медом и вареньем зыркают на меня невменяемые, одичавшие глаза, уже размером с тарелки. А я и сам такой весь – в шоке полнейшем, представьте, да. Но это тоже не конец истории. Рассказывать, так до конца, покаюсь! Это все мне теперь убирать за этой зверюгой, он-то помощник никакой. Ну, я его, слипшегося – за шкирку и в окно – его-то нет, вы помните – бутылкой я его открыл, прохлаждаться да уму-разуму набираться. Сижу я пригорюнившись, хмель куда-то делся с новогодним настроением вместе. А тут то, о чем я мечтал несколько минут назад: дзин-дзинь – Юля пришла. И видит, представляете, что? Немая сцена еще не наступила, друзья, - Леху с его веселым рассказом уже понесло вовсю, он разговорился как никогда.

- Тут опять: дзин-дзинь. Открываю дверь – дети из нашего подъезда: тетя Юля, это ваш Персик на улице заблудился? И протягивают Юле ЭТО, ну вы понимаете, что. Что потом было – умолчу. Сколько его Юля отмывала да расчесывала его 12-сантиметровую шерсть, сколько его успокаивала да целовала, а меня хоть раз, за все эти страдания, а, Юль? Почему? Так Новый год и встретили, вот Персик мне сегодня и подарочек новогодний преподнес, продолжается, что ли високосный?

Конечно, мы начали похохатывать с самого начала Лехиного рассказа, а к финалу – вообще умирали со смеху, до икотки. Смеялся даже невозмутимый Герман и серьезная Юля. Новоселье началось весьма весело. А после того как я накормил всех раками и похлебкой из них – все были просто счастливы. А Леша даже попросил у меня несколько раковых шеек для Персика. Леха – человек незлобивый и кота простил. Все зааплодировали, а Юля даже крепко поцеловала своего мужа.

« Везение не может быть вечным; невезение, к счастью, тоже»

Автор неизвестен

Вновь вызвали в кабинет Паскевича. Вместо Ярослава Семеновича, я встретил там незнакомого мужчину.

Лет хорошо за шестьдесят, одет в дорогой костюм синего цвета с еле заметными серыми полосками. К белой рубашке гармонично подобран галстук в тон костюма, удерживаемый оригинальной заколкой с камнем посредине. Мне сразу не понравилось лицо этого человека, особенно неестественная улыбка, то есть ее жалкое подобие. На блинообразном лице торчал нос «картошкой», бровей и ресниц почти не видно. «Больной какой-то», - подумал я. По всей площади почти шарообразного черепа, располагались кусты редких волос, создавалось впечатление, что кто-то специально их разбросал по голове скупой рукой. Но больше всего меня поразили глаза. Возможно, они когда-то были серыми или светло-зелеными, но с возрастом они совершенно потеряли цвет, стали блеклыми - будто из них когда-то ушла жизнь. Сейчас выглядели очень неприятно, чтобы не сказать: противно.