— Ничего, — прохрипел он. Голос был мертвым. — Ни черта. Как в воду канул. Ни следов. Ни слухов. Ничего. — Он отчаянно дернул пробку зубами, выплюнул ее на пол. Поднес графин ко рту. Попытался залить горе. Пил долго. Громко. Кадык ходил из стороны в сторону. Вино потекло по подбородку, смачивая воротник белоснежного мундира. — Пропала… Пропала Аннушка… И я… я… не уберег!

Мужчина опустился на стул напротив, поставив полупустой графин на стол с глухим стуком. Уставился в темноту за окном.

— Утром… доложу Ольге Павловне… — он содрогнулся всем телом. — Она меня… Она меня живьем сожрет. Или… или прикажет… — Его рука дрожащей ладонью легла на эфес меча. — Честь… Честь офицера… требует… — он снова схватил графин, отпил. — Требует искупления. Такой позор можно смыть только кровью.

Вот оно. Самоубийство. Классика жанра для неудачливого рыцаря. Мне это не подходило. Рыльский, живший в агонии вины, был мне куда полезнее, чем Рыльский-труп или Рыльский-отщепенец, бежавший от гнева Меньшиковой.

— Лев Павлович… — мой голос задрожал «искренним» сочувствием. Я пододвинул к нему второй бокал, хотя он пил из горлышка. — Не надо так… Это же… это не ваша вина! Этот изверг Глеб… он подкрался, как гадюка! Кто мог знать⁈ Вы же… вы же ее любили! Как дочь! — Я налил себе полбокала, чокнулся с его графином. — Пейте, Лев Павлович. За упокой… за упокой ее светлой души. И… за то, чтобы мы нашли этого гада. И отомстили.

Я выглянул в коридор и попросил слуг принести еще вина, да покрепче. Нам вручили бутыль чачи. Я разлил напиток по бокалам. Рыльский пил залпом. Я — медленно. Снова и снова. Я подливал. Поддерживал душевный разговор. Говорил о ее красоте, о ее уме, о жестокости судьбы. Каждое слово лило воду на его мельницу вины и отчаяния. Хоть я и был «пьяным дебоширом», мне все же удалось сыграть того человека, который понимает боль старого капитана. Это был вечный союз скорби и бутылки.

Бутыль опустела. Потом — вторая. Слова Рыльского превратились в бессмысленное бормотание, а затем — в храп. Он осел на стол, лицом в лужу пролитого вина, могучие плечи безвольно вздрагивали. Совсем не грозный капитан гвардии. Сломленный человек.

Я осторожно снял с его пояса меч и пистолет. Отодвинул подальше. Накинул ему на плечи плед. Пусть спит. Ведь завтрашний день обещал быть еще более… насыщенным.

Я прислушался к гробовой тишине в особняке. Лишь где-то далеко скрипели половицы да шумело море. Я встал перед зеркалом и провел рукой по своему лицу. Секунда! И вуаля! Из зеркала на меня теперь смотрел Лев Павлович Рыльский, собственной персоной! Каждый шрам, каждая морщина скорби, даже запах коней и пыли — все было скопировано до мельчайших деталей. Магия облика работала, как швейцарский механизм. Энергии после демонического бифштекса хватало с лихвой.

Я вышел в коридор. Два гвардейца у моей двери вскинулись, завидев капитана.

— Никого не впускать, — мой голос был точной копией его хриплого баса, с нотками усталости и горечи. — Государь спит. Не тревожить. Ни при каких обстоятельствах!

— Так точно, господин капитан! — бойцы щелкнули каблуками.

Я кивнул и зашагал твердым, уверенным шагом по направлению к комнате, где лежала Анна. Охрана у двери также пропустила меня без каких-либо вопросов. Я тихо открыл дверь и также тихо затворил ее за собой.

В комнате горела одна тусклая лампа у изголовья кровати. Анна лежала неподвижно, как кукла из фарфора. Но я был не один. У кровати, склонившись над ней, стояла фигура в длинном, темном, безликом балахоне с глубоким капюшоном. Рука в черной перчатке осторожно касалась ее лба.

Адреналин ударил, как ток. Не раздумывая, я рванул вперед. Пальцы сплели знак молниеносно, выжимая сгусток парализующей энергии. Беззвучный выброс. Темная фигура вздрогнула, как от удара током, и рухнула на колени, потом на бок, замерев глыбой льда.

Я подошел, пнул недвижимую тушу ногой, и перевернул на спину незнакомца. Затем я резко сдернул капюшон.

Голубые глаза. Светлые, почти белые волосы. Юношеское, испуганное, но решительное лицо. Конечно, это был Глеб. Тот самый слуга.

Я присел на корточки рядом с ним. Его глаза бешено метались, полные ужаса и ненависти. Рот был скован чарами, тело — парализовано.

Я поднес палец к своим губам — губам Рыльского.

— Шшшш, — прошептал я, но уже своим, истинным, холодным и насмешливым голосом. — Тише, мышонок. Не дергайся. Ты же не хочешь, чтобы твою госпожу разбудили раньше времени? Или чтобы тебе сломали шею, как тайному поклоннику княгини? — Я улыбнулся ему улыбкой хищника, притаившегося в засаде. — Давай поговорим. Тихо. По-взрослому. О планах. О сон-траве. И о том, как нам теперь жить дальше… всем троим.

«Каждый государь должен стараться не отклоняться от добра, если это возможно… Но он также должен уметь вступить на путь зла, если это необходимо»

Никколо Макиавелли

Ольга Павловна ударила кулаком по столу так, что хрустальная чернильница подпрыгнула. Ее нервировал это проклятый гудок в трубке. Мертвый, надрывный. Ни Рыльский. Ни братья-дураки. Ни ее драгоценная Аннушка. Никто не подходил к телефону в имении. Крым будто провалился сквозь землю вместе со своим жарким солнцем и морем.

— Черт бы побрал этот южный курорт! — прошипела она сквозь зубы, впиваясь взглядом в сетчатую накладку на трубке. Что там стряслось? Неужто, этот прожигатель жизни Николай устроил такой дебош, что все напились до беспамятства? С него станется. Идиот! Марионетка! Но марионетка нужная… пока что…

Ее взгляд скользнул к портрету на стене. Александр. Ее покойный супруг. Настоящий мужчина. Настоящий Мастер. Серебряная пуля на его груди на портрете все еще казалась теплой. Он бы не допустил такого бардака. Он бы держал все под контролем железной рукой. Охотник. Воин. Погиб в Бездне, спасая отряд новичков. Идиотский героизм. Оставил ее одну в этом змеином гнезде под названием Империя. Один на один с интригами, Верейскими, демонами и этим… этим слабовольным наследником.

Жгучая волна тоски и бессильной ярости подкатила к горлу. Она схватила графин с густой, темно-рубиновой вишневой настойкой. Налила полную стопку. Выпила залпом. Огонь разлился по жилам, ненадолго прогнав ледяные щупальца тревоги.

Потом еще одну. Потом просто прильнула губами к горлышку. Пить, чтобы забыть. Пить, чтобы не сойти с ума от неизвестности. Тяжело быть матерью-одиночкой…

— Завтра… — прошептала она хрипло, глядя на мутнеющие от усталости и хмеля очертания кабинета. — Завтра разберусь… Всех… всех поставлю на колени…

Она смахнула со стола бумаги, уронила пустой графин на ковер и плюхнулась лицом в прохладный бархат обивки.

Спать. Сейчас только спать. Истинная правительница Империи приказала себе отдыхать. И никто не посмеет ее потревожить…

Сознание возвращалось медленно. Ее разум словно пытался прорваться сквозь вату или невод рыбака. Анна Александровна попыталась пошевелить пальцем. Но не тут-то было. Руки, ноги — все было чужим, неподъемным, будто прикованным к ложу чугунными гирями. Веки налились свинцом и с трудом поддавались ее воле.

Сон-трава. Проклятая трава! Она действовала слишком хорошо. План… План требовал, чтобы она глубоко уснула мертвым сном. Но не так! Не в такой беспомощности!

В ушах стоял звон, но сквозь него пробивались голоса. Шепот. Рядом. У кровати.

— … не намерен скрываться, мальчик. Игра в прятки кончена. — бас… знакомый бас? Хрипловатый. Суровый. Капитан? Рыльский? Но почему так… холодно и властно звучит?

— Кто ты? Что вы… что вы делаете⁈ — зазвучал другой голос. Молодой. Перепуганный до дрожи. Глеб! Её Глеб!

Сердце Анны бешено заколотилось, пытаясь вырваться из оцепеневшей груди. Она еле сдвинула ресницы, уловив размытые силуэты в полумраке.